мистер и мистер Рагнвиндр.

Наблюдать за чужой жизнью всегда было интересно.

Запоминать, на каких машинах люди ездят, когда с работы выходят. Кто провожает их по утрам до двери дома, а кто встречает вечерами. Кто с кем спит, где и кому изменяет, где проводит ночи, на что спускает деньги.

Всегда было интересно узнавать людей через мелочи, выстраивать картину мудацкого поведения и проникаться неприязнью. Впрочем, иногда обходилось и без этого, порой казалось, что человек просто идеален, мил и открыт.

Но на курок жать приходилось все равно. Потому что никто не спрашивал, кого убить хочется, а кого нет. Надо – значит надо.

У Дилюка никогда и не возникало вопросов.

Винтовка в руках лежит как влитая. Это особый метод релакса – собирать ее, сидя на ступенях заброшенного дома или на крыше высотки, позволять ветру трепать волосы, собранные в высокий хвост, но не позволять сбивать прицел. Это было легче, чем проникать в толпу, крутиться там, завоевывая доверие, искать возможность остаться с «заказом» наедине. Куда легче, чем держать маленький и неудобный пистолет, иметь опасность словить ответную пулю в лоб или нож под ребра. Впрочем, и то, и другое на всякий случай тоже всегда было с собой, но обычно не пригождалось.

Дилюк из тех, кто действует тихо, неспешно, но отточенно, и не попадается никогда. Кроме сегодняшнего дня.

Через прицел видно десятки людей – общаются, выпивают, смеются, танцуют. Подобные приемы всегда были переполнены неискренностью, наигранностью и фальшью, которыми несло за километры – не кривиться только силой воли удавалось. Палец – на курке, взгляд – на цели, в голове краткий, быстрый расчет отклонения, а у горла лезвие ножа.

Последнее, к слову, было не совсем по плану.

Осталось только выстрелить, но тогда острая сталь во мгновение вскроет ему сонную артерию. Тем более что за мгновения, которые пришлось провести в неподвижности, просчитывая варианты развития событий, цель успела сдвинуться вправо – нужно перевести прицел, но что-то подсказывает, что тогда кровь хлынет еще раньше, чем пуля попадет в цель.

Черт.

Раньше выходило не светиться, не играть отблесками и оставаться незамеченным – даже спускаясь с заброшенного дома вместе с разобранной винтовкой в сумке. Кто-то называл это магией, Дилюк же – точным расчетом, который не подводил. До сегодняшнего дня.

— Опускай. Медленно.

Слишком знакомо.

Дилюк не шевелится, чувствуя, как все варианты в момент становятся неподходящими.

Пистолет – в кобуре на поясе, нож в ножнах на голени. И то, и другое достать быстро; пистолет надежнее, но нужно снять с предохранителя, а для того, чтобы попасть ножом и не дать его выбить из рук раньше времени, нужна определенная удача.

Впрочем, в любом случае скорее всего он не сможет навредить тому, кто позади него.

Все происходит быстро – Дилюк резко дергает головой, заезжая затылком по лицу, хватает за запястье, отталкивая нож от себя, и временно оставляет винтовку на своей позиции, а сам почти отлетает к стене сбоку. Из-за пояса моментально выхватывает пистолет и снимает его с предохранителя, направляя на своего соперника, но на курок не жмет. Видит направленное в свою сторону дуло, но не слышит выстрела.

Его жизнь можно назвать двойной. Пусть на двери кабинета и висит надпись «директор» вместе с инициалами, он все равно оказывается открытым не так часто, а еще реже там можно найти его владельца. Винный бизнес – вовсе не прикрытие, а вполне реальная работа, только вот налажено все до такого идеала, что можно и не появляться. Но дома каждый вечер ждет муж, который свято верит, что все свои дни Дилюк проводит в душном офисе, или в крайнем случае где-нибудь на производстве. Выезжает на виноградники, разбирает поставки. Скучно, муторно – лезть в это Кэйа не пытался, даже несмотря на страсть к алкоголю. Хватало бутылки фирменного вина на праздники вроде годовщины или дня рождения, чтобы убедиться, что работа все еще не брошена.

Впрочем, что уж говорить. Кэйа просто-напросто не интересовался Дилюком.

Врал на каждом шагу, даже не думая о том, что врут и ему, а может просто не желая об этом думать. Плевать, пока они не пытаются разоблачить друг друга – жаль только, разоблачение объявилось само, в моменте сдернув маски с двух «офисных работников», которые до подозрительного чаще положеного «задерживались на работе на ночь».

Прямо сейчас, стоя друг напротив друга с пистолетами, в голове был лишь один вопрос: «Как мы до этого дошли?».

Впрочем, нет. Два. Второй – «Смогу ли я нажать на курок сейчас?».

Ложь тяготила, заставляла прятаться и закрываться. Дилюк несколько лет как перестал спать с Кэйей в одной кровати, Кэйа несколько лет как не интересуется его делами после работы. Общие планы, поездки пылятся на дальних полках, давным-давно забытые, совместные празднования ограничиваются дежурными подарками.

Но поднять вопрос о разводе почему-то не решался никто.

Быть может потому что в памяти все еще хранились воспоминания о том лете, которое было наполнено запахом моря, шумом волн, смехом, горячими поцелуями и спонтанностью. Быть может потому что не хотелось признавать, что скоропалительный брак был ошибкой, которая раскрылась лишь спустя несколько лет счастливой жизни. Быть может потому что в глубине души что-то хотелось спасти, да только было непонятно, как.

Дилюк нарушает молчание первым. Резко, уходя с линии выстрела, бросается вперед, намереваясь взять буквально тараном, но Кэйя оказывается изворотливым. Буквально по-змеиному, не меняя выражения лица вовсе. Во второй руке все еще поблескивает нож, который оцарапывает плечо Дилюка, но лишь слегка, не пустив даже крови толком. Дилюк – плюет на пистолет, явно не подходящий для ближнего боя, и тоже достает нож.

Они почти на равных условиях. Дальше все зависит от удачи.

Образ Кэйи в сознании Дилюка успел наложиться на слухи о том самом наемнике, который выполнял свое дело чисто, без единого намека на свое присутствие, даже не вырезая свидетелей, просто потому что их обычно не бывало. «Изворотливее змеи, горделивей павлина» – шептались за спиной, но Дилюку никогда не было дела до других. Его задача – выполнять свою работу бесшумно, а не конкурировать с тем, кто имеет совершенно противоположные методы.

Образ Дилюка в сознании Кэйи приобрел очертания рассказов о нелюдимом стрелке, который не промахивался ни разу за все время своей работы. Хотя, может и промахивался, но тогда рассказать об этом было явно некому. «Мудрее филина, зорче орла» – шел навстречу шепоток, и Кэйа изредка щурился заинтересованно, но никогда не лез – не до тайных стрелков ему было. В принципе не до тех, кто не был потенциальным клиентом, потому что в паре он не работал никогда, доверяясь исключительно самому себе.

Этот бой похож на танец – танец со смертью. Порхающие лезвия ножей, синяки, цветущие на коже от ударов – Дилюк сражался сосредоточенно, не стесняясь защиты, просчитывал каждый шаг и каждое действие на несколько мгновений в будущее; Кэйа же – исключительно наступление, исключительно воинственные движения вперед, исключительно ловкие увороты с моментальным ответным ударом и попытки скользнуть за спину. Шуметь нельзя – заметят не дай бог, столкнуть с крыши – тоже, вопросы возникнут к происхождению трупа, но это не мешает Кэйе заставлять Дилюка отступать, пока под ногами не пропадает опора. Следующий шаг – пустота, падение, свернутая шея и никак иначе. И он едва не падает туда, уклоняясь от очередного взмаха ножом, прочертившего полосу по груди, хватает Кэйю за запястье, сжимая накрепко до боли, и смотрит в глаза.

Исключительно в ледяные глаза, закрытые сейчас исключительно хладнокровной рабочей маской, которая не позволяла жалеть. Которая требовала убить всех и каждого, кто встанет на пути и помешает выполнить задание. И Кэйа ждет сейчас чего угодно – от попыток устроить семейные разборки до попыток договориться, но Дилюк лишь долго смотрит на него нечитаемым взглядом.

— Столкнешь меня?

Не узнать друг друга невозможно, но они молчали. Не устраивали истерик «Как ты мог врать?!», потому что знали, что победителями не выйдут оба. Не смотрели обиженно, не смотрели злобно – напротив, зоркий глаз во взгляде Дилюка ловит ускользающий интерес, Кэйя же – не спешит толкать, не спешит горло вскрывать резким рывком, пусть и сделал бы это моментально с кем-либо иным.

— Надеюсь, ты успел завещать свою компанию мне?

— Боюсь, ты станешь там не директором, а главным дегустатором, если я оставлю ее тебе.

Кэйа смеется – расслабленно внешне, забавно. Кэйа, блять, до ужаса красив – в облегающих брюках с серебристыми узорами на штанинах, рубашке, идеально подчеркивающей каждый изгиб тела и расстегнутой на несколько пуговиц сверху, и жилете, расшитом в тон брюкам; с выпавшей из пучка, в котором, Дилюк готов поклясться, хранится пузырек яда, прядью, которую так и хочется накрутить на палец, с повязкой на глазу, выглядящей почти парадно по сравнению с теми, что он носил обычно, и искрами в том, что открыт.

С десяток лет назад, пожалуй, Дилюк влюбился именно в такого Кэйю.

Он снова нападает тогда, когда этого не ждут. Толкает, заставляя отшатнуться, не дает ответить, сваливает на холодный и пыльный бетон – все за жалкие секунды, бедра Кэйи седлает, нож к горлу приставляет. Тому хочется рот приоткрыть, когда он сверху вниз смотрит так, нависает, со своими чертовыми локонами, выпавшими из удобной прически, раскрасневшийся от внезапной активности, такой охуенно красивый даже при всей повседневности и незаметности одежды.

Кэйа облизывает губы и смотрит из-под длинных ресниц.

— Прирежешь меня? — хрипло, копируя тон и сжимая рукоять своего ножа. Его острие упирается в живот Дилюка, ласково царапает через ткань рубашки, дразнит, ведя выше по груди – Кэйа нарочно откидывает голову и позволяет кадыку соблазнительно дрогнуть, когда Дилюк давит ножом на его шею сильнее, почти позволяя проступить крови. — Боже, никогда не думал, что буду соблазнять собственного мужа.

— А ты соблазняешь? — Дилюк насмешливый слегка, пусть и выражение лица прежне серьезное. Смотрит, бровь вскидывает – очаровательный, черт возьми, очаровательный, и Кэйа облизывает губы, щурясь ему в глаза.

— Да. Чтобы компанию переписал. Сделаешь это для меня, птичка?

Прозвище, забытое с годами, ощущается как запретный прием. Дилюку становится совершенно все равно на то, почему Кэйа здесь, почему приставил нож к его горлу, обнаружив его у винтовки, почему выглядит так, словно сам сбежал с приема, почему в принципе имеет при себе оружие. Дилюку становится все равно на все, когда Кэйа второй рукой цепляется за ворот его рубашки, заставляет опуститься ниже к себе и роняет горячий выдох прямо в губы.

— Павлин, — тихо шепчет Дилюк упавшим голосом, не имея возможности сопротивляться этой чертовке, и Кэйа только смеется ему в ответ.

Пожалуй, сегодня в его карьере образуется дыра в виде первого невыполненного заказа. Пожалуй, он попадет на крупную сумму – но губы Кэйи манили так отвратительно, что сдержаться не удалось.

Пожалуй, Дилюку сейчас куда важнее вновь вернуться в то лето, когда губы болели от поцелуев, а тело было измотано постоянным сексом. Пожалуй, сейчас куда важнее вспомнить вдруг, что у него есть муж – чертовски, блять, горячий муж, умеющий манить, сводить с ума одним лишь взглядом.

И, как оказалось, обращаться с ножом. Что ж... Это даже добавляет определенного жара?