minundhanem

— Minundhanem, — зовёт чужой голос, вынуждая де Сарде наконец поднять голову и, сморгнув усталость с напряжённых глаз и чуть прищурившись, кивнуть вошедшей в покои Сиоре. — Сколько часов ты сидишь за этими бумажками?

Де Сарде выдыхает, откладывая перо, и позволяет наконец измученной бумаге отдохнуть от чернил.

— Долго, — только и отвечает де Сарде, покачав головой, и складывает руки на груди, чтобы откинуться на спинку совершенно неудобного стула, на котором её спина молила о пощаде даже сильнее, чем от навтовских кроватей в каютах корабля до Тир-Фради. Её резиденцию обстраивали без её ведома, и, видимо, Торговое Содружество имеет какие-то свои, отличающиеся от общепринятых понятия об удобстве. Это, правды ради, раздражало.

Как и раздражало то, Сиора никогда не стучит. И причины, безусловно, понятны, очевидны даже без наличия большого ума и обширного багажа знаний, как у де Сарде, и для объяснения совсем не нужна помощь господина де Курсийона, но от этого эта глупая привычка раздражала ни капли не меньше. Как вообще де Сарде умудрилась стать настолько близкой с островитянкой, не имеющей ничего общего с ней, кроме метки на щеке? Как она, воспитанная в светских манерах, строгой выправке от Курта и бесконечной череде дипломатических встреч, смогла говорить на самом простом языке, переходящим местами в жестовый?

Де Сарде смотрит нечитаемым взглядом на Сиору, поджимает губы и не говорит больше ни слова.

— У тебя выражение лица, как у андрига после долгого побега от голодного леволана, — говорит Сиора, а уголки губ едва заметно тянутся вверх в улыбке.

— Это называется «быть сосредоточенной», — поправляет её де Сарде, тихо фыркая на выдохе, и прикрывает глаза. Она правда сидит за бумагами безмерно много, даже дольше, чем позволяет себе обычно. Последние долгие, вязкие и тягучие, как сосновая смола, дни кажутся чересчур долгими, и де Сарде приходится занимать себя каждую секунду своего времени, чтобы просто не думать. Не думать о Серене, о матери, об оставленном позади, обо всех проблемах, свалившихся на бедную потрясённую голову эмиссарши. Она просто не думает ни о чём личном, полностью растворившись в дипломатии, вопросах Торгового Содружества, наместниках Хикмета и Сан-Матеуса, и ненадолго это правда помогает.

— Это называется «я ужасно устала», minundhanem, — отвечает Сиора, подходя ближе и протягивая руку, чтобы помочь встать. — Идём. Я знаю, чем тебя отвлечь.

— Я не могу, у меня завтра переговоры с послами из Серены, а я ещё не…

— Успеешь, — отрезает Сиора, качая головой, и только настойчивее тянется к де Сарде, забирая из её рук бумаги — и де Сарде совершенно не может противиться. Сиора клялась, что никогда не использует никакую магию в разговорах с ней, но в это поверить крайне сложно — потому что кроме как магией не получается объяснить то, почему де Сарде снова соглашается без возмущений на какую-то совершенно неизвестную авантюру. Де Сарде поднимает взгляд, поджимает губы, но всё равно принимает помощь, ухватившись за чужую руку, и встаёт с места, со стоном облегчения разминая затёкшие ноги за часы без движения.

Сиора смотрит без тени насмешки или иронии, словно между ними нет всей той пропасти культур и понятий, и едва заметно улыбается.

Они выходят в душную и пыльную тесноту Новой Серены, проходя по улочкам сразу же к дороге из города. Де Сарде чувствует на себе удивлённые взгляды — конечно, когда ещё увидишь эмиссаршу Торгового Содружества, идущую за руку с островитянкой куда-то за город? Может кто даже пальцем у виска крутит — де Сарде не оборачивается, ведь никто в лицо не посмеет ей показать такой жест. Ну конечно. Лицемерные животные.

За короткий путь по городу она успевает напрячься только сильнее и уже раздумывает отказаться от этой безумной затеи. Что такого может придумать Сиора, чтобы де Сарде не чувствовала себя настолько скованной — рамками приличия, этикета и эмиссарского регламента?

Они выходят на широкую просёлочную дорогу, и лишь стены города оказываются позади, де Сарде аж вдыхает глубже. Как же всё давит — и этот город, и обязанности, и необходимость держать лицо, и… И то самое. И оно особенно сильно.

Сиора выдёргивает её из мысленного потока — очень вовремя, ведь ещё немного, и де Сарде бы просто снесло, как в горном ледяном течении. Она перехватывает чужую руку, уводя мимо провожающих их взглядами караванщиков, очевидно недовольных тем, что их услуги оказались не нужны.

— Куда мы? — всё же спрашивает де Сарде, глядя на то, как густеет лес вокруг и всё чаще слышатся завывания диких зверей в глубине.

— На охоту, — наконец отвечает Сиора, улыбаясь, и заводит эмиссаршу всё глубже и глубже в лес. Де Сарде хмурится. Охота? Почему тогда она не просила взять с собой оружие? Почему сама Сиора без оружия? Ладно без лука, даже без клинка!

— Почему ты не сказала? Я бы взяла арбалет, —говорит она даже как-то возмущённо, фыркая и задирая аккуратный носик выше, всем своим видом густо источая недовольство.

— Потому что мы идём на охоту не для того, чтобы убивать, — отвечает Сиора, крепче перехватывая чужую руку, и тянет дальше, по мягкому влажному и пружинящему мху и шуршащим опалым золотым листьям.

Лес шумит кронами им в приветствие, признаёт чужую силу, но головы не склоняет. Ему нет дела до титулов и знаков отличия, он — обособлен и величественен, и никакая земная сила его не поколеблет.

Де Сарде смотрит внимательно, как на расчерченную карту: здесь можно было бы разбить лагерь, здесь — собрать побольше трав для зелий, а тут, если вырубить часть деревьев, устроить ферму ульригов для крестьян, чтобы они эффективнее вспахивали земли. Она задумчиво оглядывает невысокие кусты, пока Сиора не одёргивает её за рукав.

— Снимай, — указывает она на тяжёлый камзол, и стоит, ожидая, пока де Сарде выполнит её не то просьбу, не то приказ.

Де Сарде аж дар речи теряет от такого резкого требования. Она смотрит на Сиору с подозрением во взгляде, но пару пуговиц всё же расстёгивает.

— Здесь холодно и сыро, — всё-таки решает она сопротивляться, оставляя камзол расстёгнутым на своих плечах. И ведь правда: в спину де Сарде толкает холодный ветер с берегов, ноги зябнут от насквозь влажного лесного мха… Она просто замёрзнет! Это Сиора с детства выросла в лесистой колыбели, её в рогах носили могучие олени, качали и убаюкивали, а ягоды и грибы были ей вместо кукол и крошечных деревянных домиков для них.

Ну, Де Сарде так себе это представляет. Наверное, расскажи она это Сиоре, та рассмеётся ей в лицо…

— Здесь тепло, — возражает Сиора без раздумий, подходя ближе и за лацканы тянет с неё камзол, а затем осторожно сворачивает его, чтобы уложить на ковёр из листьев. Сиора снимает с себя меховую накидку тоже, в жест равенства и единства, и кладёт рядом с её одеждой. — Ты просто привыкла к городу, к тому, как там душно, minundhanem. Как и все renaígse.

— Но я не чужачка, ты сама говорила. Я же on ol menawí, — улыбается де Сарде, говоря на Йехт Фради с акцентом. Сиора учит её каждый день, и де Сарде, как одарённый ребёнок, схватывает на лету — всё-таки дочь знатных родителей, ей стыдно не быть способной к языкам! Пускай акцент пока что искоренить не удалось, как Сиора ни старалась.

— То, что ты on ol menawí, не делает тебя рождённой на острове. Ты прожила всю жизнь за морем, minundhanem, и это делает тебя совершенно другим человеком, — отвечает Сиора с такой же улыбкой. Де Сарде немного ёжится от сырости леса. — Но я тебя научу быть как мы. Научу быть on ol menawí так, как завещали наши предки, научу ведать звериные тропы и дышать силой острова. Научу говорить с Тир-Фради. Хорошо?

— Я постараюсь, — отвечает де Сарде, расправляя плечи. Она вновь оглядывается, стараясь уловить, как говорит, как дышит лес, как расправляет листья на вдохе и ворчит тенланьими переговорами на выдохе. Она кивает Сиоре, проходя дальше за ней.

Сиора двигается легко и бесшумно: переступает сухие ветки и перескакивает ямки, словно чувствует, где нога провалится глубже, чем сама Сиора может этого ожидать. Она — тень от широких листьев папоротника, беличий хвост, едва заметный в золотом ковре на земле, она — часть леса и неотъемлемый его орган, двигающийся в унисон со всем громадным организмом.

Де Сарде наступает на сухую ветку, и она переламывается пополам с громким хрустом. Сиора оборачивается, и эмиссарша чувствует себя инородным телом в отлаженном механизме, песчинкой в часах, остановившей вращение вековых шестерёнок. Она почти представляет, какой недовольной будет её спутница в выражении лица, но Сиора лишь берёт её за руку снова и безмолвно рассказывает, как чувствовать, а не просто идти.

— Смотри, — шепчет Сиора спустя десять минут ходьбы, и садится на корточки перед следом во влажной грязи. — Ты видишь? След глубокий, чёткий. Он шёл медленно. Наверное, просто кормился.

— Я вижу… просто след, — честно признаётся де Сарде, поднимая взгляд на свою спутницу и виновато сводя брови. Сиора перехватывает руку де Сарде с тихим вздохом и кладёт её поверх следа, пальцами немного надавив, чтобы эмиссарша наконец почувствовала что-то кроме бумаг и чернил. Де Сарде задерживает дыхание от чужих прикосновений.

— Почувствуй его. Как он шёл мимо, как склонил голову, чтобы сорвать молодой побег, как медленно поднял тяжёлые рога выше.

Де Сарде закрывает глаза, глубоко вдыхая землистый запах, ярко отдающий от тропинки. От кончиков пальцев бегут мурашки выше по руке, а сердце бьётся чаще, и она поднимает взгляд на Сиору.

— Ты учишь меня охотиться или становиться оленем?

— Для оленя у тебя слишком острый язык, — отвечает Сиора, отпуская руку де Сарде и поднимаясь на ноги. Де Сарде следует её примеру, закатывая рукава повыше — мало ли что ещё… — Пойдём. Он ушёл в ту сторону.

Они идут ещё практически полчаса. Де Сарде рассматривает лес вокруг — и медленно замечает. Здесь сломана ветвь, словно кто-то пробирался сквозь переплетения растений, чуть поодаль — клочок шерсти, едва заметный. А вот цепь следов, уходящая дальше к ручью.

Они выходят к берегу, и Сиора жестом призывает замереть. Де Сарде едва ли не утыкается грудью в её руку от такой резкой остановки и смотрит сначала на спутницу — та кивает на противоположный берег. Де Сарде переводит взгляд и видит.

Тот самый олень, чьи следы они видели чуть дальше, мирно пьют воду по другую сторону ручья. Его шерсть блестит под пробивающимся сквозь кроны солнцем, голова с витыми величественными рогами мерно покачивается в такт каждому глотку воды.

Он поднимает голову, и взгляд чёрных глаз тут же падает на женщин — и олень не убегает, рассматривая их внимательным взглядом. Он не пугается, признавая в них не хищников, не угрозу, а друзей.

Де Сарде совершенно забывает, как дышать, пока олень, вдоволь разглядев их, медленно разворачивается и скрывается в чаще.

— Дыши, minundhanem, — говорит Сиора, осторожно укладывая ладонь на солнечное сплетение де Сарде — и только тогда она позволяет себе сделать глубокий вдох в унисон с шелестом ветра, запутавшегося в высоких деревьях. — Моя мать учила меня охотиться так. Говорила, что лес сам меня накормит, если я стану с ним единым целым, что каждый убитый зверь — твой самый близкий друг, который отдаёт свою жизнь взамен тому, чтобы ты мог двигаться дальше.

— Это какая-то особая философия? — спрашивает де Сарде, всё так же глядя на тропу, которой ушёл олень.

— Это наша жизнь, — отвечает Сиора, медленно убирая руку и делая шаг ближе к ручью и присаживаясь на корточки, чтобы набрать в ладони воду и сделать несколько глотков воды, следуя примеру оленя. — Круговорот жизней, цикл существования Тир-Фради. Они едят траву, рождённую в земле, мы едим их мясо, а умирая — кормим новые побеги.

Сиора опускается на камень рядом с водой, приглашая сесть вместе с ней, и протягивает из дорожного подсумка де Сарде лепёшку и вяленую оленину. Де Сарде благодарно кивает, забирая еду, и откусывает кусок от хлеба.

— Так глупо, что с вами, renaígse, этот цикл был нарушен. Об этом говорили все и пророчили скорую гибель острову, — продолжает Сиора, глядя куда-то вдаль. — И я могла бы вас возненавидеть.

— Ты имела на это полное право, — соглашается с ней де Сарде, слушая как заворожённая это откровение — почти что исповедь.

— Но я не стала. Ненависть сковывает, прямо как сковала своими железными цепями всех Saul Lasser. А я хочу быть свободной.

— А в чём твоя свобода? — спрашивает её де Сарде, приобнимая одной рукой свои колени и переводя взгляд туда же, куда смотрит Сиора. Солнце медленно садится и золотыми лучами ласкает очертания верхушек, поблёскивает драгоценностями на поверхности текущей вдаль воды и тёплыми руками гладит по щекам, носу, волосами и плечам.

— В умении отпускать, — пожимает плечами Сиора. — Я не виню никого за то, что было раньше. И тебе стоит научиться отпускать. На твоих плечах, — она касается плеча де Сарде, немного сжимая, разминая напряжённую мышцу, — вес чужих грехов. И ты хочешь искупить их всеми этими... бумагами. Но ты не сможешь исправить историю. Ты можешь только написать новую, minundhanem. Отпусти. Позволь прошлому остаться на страницах в твоей большой библиотеке.

— А если я не смогу, — едва слышно спрашивает де Сарде, глядя в чужие глаза. Руки Сиоры на её плечах словно бы наконец снимают непосильный вес — позволяют расправиться и наконец вдохнуть полной грудью.

— Тогда я научу тебя. Ты схватываешь всё на лету, minundhanem.