мимесис | вдох второй

  Вот так перед ним оказывается женский труп.

  Это нехороший район, вокруг ютятся блоки жилых многоэтажек, пахнет мочой и мусором. Кажется, что в их развитый век полиция должна была давно вытравить каждый такой очаг скверны, но увы – всё здесь кишит полуподвальными помещениями, где между нарушениями закона проходит минут пять-семь.

  И сидит она – белая, мертвая. Ангел, вляпавшийся в эту грязь.

  Антей думает: что ты хотел этим сказать?

  Она – падший ангел? Это морализаторское высказывание на библейскую тему? Хотя нет, религией здесь и не пахнет... На лице у неё – маска. Ты закрыл ей лицо, чтобы никто не видел её или чтобы она не видела того, что происходит здесь?

  В конце концов, он сдаётся. Глупо отрицать – сцена слишком напоминает «Сонм», который сейчас висит в галерее его матери.

  Тело аккуратно оставили на лавке – следов насилия на нем не было, издалека она и вовсе выглядела совсем живой...

  Самого Баркана здесь нет, зато вьются его ищейки, и Антей подходит ближе – ему нужны не они, но криминалисты, что приехали с ними. 

  — Когда?

  — Ночью.

  — Как?

  — До вскрытия и экспертизы сложно сказать.

  — Можно снять с неё маску?

  Ему дают одноразовые перчатки, и он приподнимает сетчатую маску так, чтобы стало видно лицо. До его прибытия это уже делали, и сразу зафиксировали на фото, но ему важно было увидеть самому.

  Женщина совершенно обычная. Что странно – тот, кто оставил её здесь, ничего не сделал с лицом... Как правило те, кто любят играть с трупами в куклы, наносят грим или макияж, пытаются создать иллюзию жизни, но здесь не было ничего такого...

  Он думает: наверное, ей было холодно. По ночам сейчас прохладно... 

  Спрашивает:

  — Это случилось здесь или её принесли?

  А потом понимает: глупый вопрос. Жертва босая, но при этом на её ногах ни ссадины. Если бы она пришла сюда сама...

  — Принесли, но умерла она в этой позе. 

  — Бред какой-то, — вырывается у Антея. 

  Картинка никак не может сложиться в голове.

  Он пытается представить себя на месте того, кто это сделал – допустим, я поймал её, заманил к себе, выбрал по принципу, который пока что не понимаю. Кто ты? Одна из местных проституток или наркоманок, лёгкая добыча – если мне не важна личность и биография, остановился бы на этих категориях. Дальше. Вот ты у меня. Что я с тобой делаю? Прошу переодеться в белое платье? Да, ты вряд ли в нём приехала – а у меня может быть фетиш на невинность, или травма, связанная со свадьбой, или я люблю фильм «Солнцестояние... Помешала на картинах Рута Лендсона? А может, я хочу... принести тебя в жертву? 

  Да, что-то в этом есть. Кровавое, мокрое.

  А маска? Что с маской? Я не хочу видеть тебя или не хочу, чтобы ты видела меня? 

  Черт возьми. 

  Что теперь?

  Кто я? Скорее всего, мужчина... Хотя, может быть...?

  Нет, другая женщина сделала бы всё не так. Если она морализаторша или эстетка, она бы не бросила тела здесь, а поработала бы над ним, вытащила в людное место. Если хотела избавиться – хотя бы попыталась спрятать. Да и тащить тело – нелёгкая задача...

  Хорошо, я – мужчина. Что у меня с ориентацией и с потенцией? Я хочу тебя и мы сейчас переспим – или ты для меня скорее жертвенный ягненок?

  Не понимаю... Хорошо, может, ты была у меня какое-то время, а потом – умерла. Что произошло? Я дал тебе отравленного вина или вогнал шприц в шею, и ты просто навсегда уснула? И тогда я взял твоё тело и выволок сюда? Либо всё произошло где-то недалеко, либо мне важна конкретная точка на карте и я привёз тебя сюда, или я просто искал укромное место, надеясь замести следы – но понимал, что тебя найдут, может даже, хотел, чтобы нашли. Неужели мне стало жаль?

  А может быть, я задремал, а ты внезапно умерла сидя с чашкой кофе или с сигаретой в руках, и я испугался, проснувшись, и не знал, что делать? Может, я нездоров, а может, боюсь полиции?

  Черт возьми, какой странный случай.

  Антей моргает, и вдруг понимает, что тела перед ним уже нет, но жёлтые нумерованные флажки ещё на месте.

  — И долго он так может? — Слышит обрывки разговора.

  — Достаточно долго, чтобы стало скучно смотреть.

  — Интересно, о чем он думает? 

  — Хер знает, но когда-то ему надоест просто думать и он сделает так же.

  Антей моргает ещё раз. Время вокруг будто бы становится медленнее, стекает густо и вязко.

  — Линдон, — Редгрейв коснулся его плеча, — что думаешь?

  Мир вокруг покрывается мелкой белой рябью, будто сигнал телевизора стал хуже.

  — Вообще ничего не понимаю. Может, станет легче после вскрытия и опознания...

  — Надеялся, хоть у тебя есть идеи. Ясно, что скорее всего это мужчина от двадцати до сорока. Что ещё?

  — Вряд ли это очень уж обеспеченный человек, — пожимает плечом Антей.

  — Прекрасно, — бросает Редгрейв, — два процента потенциальных подозреваемых вычеркиваем.

  — Остаётся девяносто семь, — продолжает его мысль Линдон. — Но я... вообще не уверен, что это убийство. Что это вообще преступление.

  Редгрейв вздыхает устало и рвано:

  — Не знаю, что за херня могла произойти, чтобы это всё оказалось просто странным стечением обстоятельств.

  Он закуривает, затягивается, но выдыхает в сторону от Антея.

  Он бледный, у него красноватые веки – едва ли спал этой ночью. И найти мёртвую неизвестную, ряженую не то под артхаусное кино, не то под популярную картину – явно не то, чего ему хотелось.

  Ветер треплет пряди его волос, по губе белым пятном проходит шрам.

  — Нет, правда, что ты думаешь? Мне без разницы, как ты к этому приходишь, хоть на кофейной гуще гадай.

  Антей молчит, стараясь не смотреть на него, стараясь не вдыхать сигаретного дыма.

  — Он понимал, что её найдут, может даже хотел, чтобы её нашли. Может, он чувствовал вину, а может, просто хотел убрать её от себя подальше...

  — Звучит не очень вменяемо.

  Антей не отвечает: не нужно сейчас указывать на возможную невменяемость эфемерного преступника.

  — Ладно, то есть, — Редгрейв кидает окурок под ноги, туда, где только что лежало тело, — он действовал на эмоциях?

  — Для запланированных хладнокровных действий странное место, странный вид тела... Но не исключаю, что это очередной художник.

  — Ладно. Ждём отчёта криминалистов. Тебя подвезти?

  ***

 Антей садится к Редгрейву в машину, а потом вдруг обнаруживает себя на смятых простынях в его постели; пахнет кондиционером для белья, слева – панорамное окно с видом на пасмурный город.

 И ему так

 хорошо.

 Жар разливается по телу, лихорадочно вдыхая, он захлебывается в запахе чужого тела, ненавязчивом, лёгком; ноги приятно тянет, так, что ещё немного – и он окажется на грани судороги.

 Он не может остановиться.

 У него есть девушка, он состоит в отношениях, но как избавиться от лихорадочного желания снова оказаться под мужчиной чуть старше себя, он так и не понял.

 Им пользовались. Ему нравилось.

 Его устраивало, когда его хватали грубо, кусали, вжимали, делали больно, не давали вырваться – и когда у него было больше свободы, ему тоже нравилось.

 Ему нравилось, кажется, с самого начала.

 И от этого было гадко.

 И порой горечь, смешиваясь с удовольствием, становилась тошнотворной смесью, которую предстояло выпить до самой последней капли.

 Он вжимается в Редгрейва, отдалившись, заглядывает в глаза.

 Редгрейв старше его ненамного, разница меньше пяти лет; Редгрейв и ненамного больше, разве что чуть сильнее – и Антей почти кажется, что это мог бы быть и его ровесник.

 Он растекается под ним растаявшим мороженым.

 В горле смерзается тяжёлый ком.

 — Я думал, ты не смотришь людям в глаза. — Редгрейв говорит тихо и хрипло, и голос у него сейчас приятный-приятный. — Прости, если это какой-то глупый стереотип.

 — Стереотипы не берутся из ниоткуда, — Антей понимает, что по голосу слышно, как ему хочется заплакать.

 — Все в норме? — Расслабленность и покой с него как рукой снимает. — Я сделал тебе больно?

 — Это долгая история. Всё в норме. — Пару секунд Антей борется с собой: ему не за что извиняться, он не вещь и не товар, он ничего не обещал, он ничего не должен; но всё же... — Извини. Можно воды?

 Редгрейв встаёт и приносит откуда-то с кухни блестящий, свежевымытый стакан в капельках воды. Первый глоток Антей делает осторожно, допивает уже залпом.

 — Спасибо.

 — Поговорим?

 — Не об этом. — Он опускает затылок на подушку. — Иногда мне хочется, чтобы, знаешь, на Баркана упал кирпич. Прямо в темечко. Чисто случайно.

 — Чисто случайно, да, — поддерживает Редгрейв уже куда спокойнее, — всем нам хочется.

 — Думаю мне чуть больше.

 — Личное? — Понимающе кивает он.

 — Да.

 — И что об этом думает твой психолог? — Редгрейв вроде как шутит, а вроде как пытается выудить немного информации – правда, пока неясно, зачем.

 — Она не удивится. Но мы сейчас с ней не работаем, — с одной стороны, ему не стоит обо всем этом говорить, с другой – хочется отвлечься от всей дряни, что творится вокруг. От мыслей про труп в маске, про «желание», про свои сны, про странного мальчика, чей талант ты проспонсировал, по мотивам картин которого, сейчас, возможно, убивают; про Нову, её рыжие кудри и мокрые губы; про Галатею и нежное плечо, с которого сползла лямка от платья...

 — Почему?

 — Будешь смеяться? Галатее это... не понравилось. — Антей чувствует себя скованно; Редгрейв же лишь фырчит – они давно и хорошо общаются, и не впервые спят, и ему Антей почему-то доверяет чуть больше, чем всем остальным.

 — Съезжай от неё уже, сними квартиру, а? — Он вроде смеется, но не похоже, что ему так уж смешно.

 — У меня есть. Когда я съехал, она натыкала туда камер.

 — Боже, такая эффектная женщина и всё возится с сыночком... Прости, конечно, но ни себе, ни тебе.

 — Не такая уж потеря, — он неуверенно ведёт плечом, всё меньше понимая, как себя вести, и всё сильнее начиная думать о каждом движении.

 — Не. Ты бы себя со стороны видел. Одно то, как ты галстук снимаешь и рубашку расстегиваешь – уже многого стоит. — Антей не понимает, что в этом такого: отточенные движения, строгие, последовательные, уверенные. — Спишь с тобой и чувствуешь себя персонажем Уайльда. Да и вообще...

 Тут тушуется уже Редгрейв, продолжает тише, но будто бы искренне – Антей уже не так уверен в том, что происходит.

 — У вас это наследственное будто, не знаю, на уровне запаха или взгляда или голоса, но, черт, если ты мне позвонишь посреди ночи и скажешь: «Эй, Джем, нужна твоя помощь, у меня не получается спрятать труп» – я приеду и помогу, и никто об этом не узнает.

 Секунд пять – десять, пятнадцать, двадцать, — они молчат, потом Антей, наконец, кивает. И глухо спрашивает:

 — Джем?

 — Короткое от Джером.

 — Ясно.

 Антей ложится на его плечо – так же как лёг бы на подушку, будь она такой же удобной формы — и неожиданно для себя спрашивает:

 — Можно ненадолго остаться у тебя? Два-три дня, не знаю...

 Он чувствует, что Джером в чем-то прав: ему надо съезжать.

 Он чувствует: стоит ему вернуться домой, к Галатее, как случится что-то очень плохое.

 — Да. Если надумаешь, помогу переехать.

 Тут Антей уже не благодарит, а Джером спустя пару секунд произносит:

 — Ты уже видел «Желание» Острожного? Мне она никак не даёт покоя...

 ***

 Оригинал «Грейс» хранится у него дома.

 Оригинал «Химеры» тоже – что очевидно, холст-то у них один на двоих. То есть, не холст – загрунтованная коробка от пиццы.

 Он пишет чем попало и на чем попало; хотя с тех пор, как он начал рисовать, неизвестный благодетель щедро снабдил его всем необходимым, он не всегда разборчив в выборе материалов. Он мешает акрил с гуашью, поверх может пройтись пастелью и собственными руками; «Сонм» он нарисовал на стене собственной квартиры – его потом переносили на холст художники, будто он Гойя, а не безымянный шизофреник.

 Его беспокоит мысль о том, что в картины может попасть органика. Капелька крови здесь, крошка от хлеба там – и как знать, не станет ли это пищей для гнили?

 Как знать, что уже сейчас в галерее Галатеи Линдон не завелось что-то, чего там быть не должно?

 Интересно, кстати, она пригласит его на открытие выставки? Он бы очень хотел. 

 То есть, не явиться туда как автор, нет... Зайти инкогнито, и пока все будут пялиться на «Сонм», посмотреть её картины. Увидеть вживую её маринистику и портрет сына... Раньше он видел только фотографии и репродукции. 

 Он переворачивается на другой бок.

 Он очень не хочет видеть того, что растеклось по углу его комнаты бесформенной пялящейся на него тенью, но это бесполезно.

 «Брата» он писал почти что с натуры в каком-то странном смысле этого слова...

 У него толком никогда и не было... проблем со зрением, если можно так выразиться. Но эта штука...

 Он был на похоронах, он видел как закапывают тело, но всё же чем дальше, тем сильнее становилось желание...

 проверить...

 до сих пор ли оно на месте?

 Мир вокруг немного пульсирует.

 Немного шумит.

 Немного дрожит. 

 Немного липнет холодом.

 Или это ты – немного дрожишь, лёжа в луже мочи?

 Может быть.

 Может быть, скоро в квартиру ворвется сине-сизая, голубиная фурия, влепит тебе пощечину и велит подниматься. 

 А может быть, нет. 

 ***

 Да, он приходит на открытие выставки. На нем массивная чёрная кофта, чёрная одноразовая маска, продавленные кроссовки – едва ли его можно принять за известного художника. 

Здесь пьют шампанское, ходят в дорогих платьях, и он думает: боже, на дворе двадцать первый век... неужели вы это всё серьёзно?

Да, серьёзно.

«Сонм» занимает лихую часть стены, и если Галатея когда-то решит от неё избавиться (а она будет дурой, если вдруг не решит), то у неё могут возникнуть затруднения...

Он задерживается у картины на пару секунд, и этого хватает, чтобы хозяйка галереи оказалась рядом.

Он знает, что это она, но ещё не готов на неё взглянуть, а потому смотрит лишь на картину. 

— Ну и что вы думаете?

— Что будет сложно её отсюда вытащить.

— Думаете, я захочу? — Голос у неё грудной, глубокий. 

— Если смотреть на это, как на некую инвестицию... То лучше перепродать поскорее. Куйте, пока горячо.

— Со временем её цена может увеличиться.

— Не думаю. Её цена обоснована лишь сиюминутной популярностью, купленной, очевидно.

— И кто же её купил? — Интереса в её голосе всё больше и больше.

— Не знаю.

— Вы слишком самокритичны, господин Острожный.

Тут Рут не выдерживает, поворачивается – и взглядом упирается в алый контур губ, и стекает ниже, вслед за блеском её украшений прямо в разрез декольте.

Понимает, что прятаться нет смысла – опускает маску на подбородок.

И ещё пару секунд они молча смотрят друг на друга.

Он думает о том, какая же она...

красивая

манящая

недостижимая.

Она думает о...

???

А потом он говорит:

— Вы же приобрели не только «Сонм»?

— Белый цикл чуть дальше по коридору, — она показывает рукой; вздрагивает ткань её платья.

— Я не о нём... Просто... Знаете, фотографий, репродукций «Желания» нет в открытом доступе.

— И вы хотели бы, чтобы я тоже их не распространяла? — Она кивает понимающе, так понимающе, как может только любящая женщина; наверное, как может только другая художница и только та, кто стала матерью.

— Нет... не знаю. В общем-то, дело в том, что у меня самого не осталось ничего, что напоминало бы мне об этой картине...

И он не уверен, хочет ли помнить.

— Вы знаете, — продолжает он, — в общем, неважно. Наверное, это к лучшему.

Галатея кивает:

— Вы всегда можете связаться со мной. Могу я предложить вам выпить чего-нибудь, пока мы ждём начала?

Она учтива и вежлива, но по-хозяйски, так властно и легко, что он чувствует себя гостем в чужом доме – и от этого ему вдруг становится спокойно.

— Нет... Я здесь не за этим, вообще-то.

Рут вдруг понимает, что в своей одежде, с отросшими засаленными волосами, он рядом с ней похож на мнительного нездорового подростка.

Но сколько интереса в этих глазах. И удивления – искреннего, неожиданного.

— Но зачем?

— Я... Если честно, давно хотел прийти и увидеть ваши картины... вживую.

Ещё больше удивления – и капля непонимания.

— Так почему же не пришли раньше? — И губы, и глаза её смеются над ним, но с ней это совсем не обидно.

И он говорит честно:

— Вход сюда мне немного не по карману... По крайней мере, был.

И тут Галатея смеется – искренне, искристо, как будто кто-то рассыпал детали хрустальной люстры по кафельному полу...

— Надеюсь, теперь вы можете посещать это место так часто, как вам захочется. Вы здесь желанный гость, господин Острожный.

Она почти успевает проводить его, но её отвлекают – она успевает лишь указать ему направление и извиниться.

Он бегло оглядывает её пейзажи, а потом наконец видит то, что, наверное, больше всего хотел увидеть лично.

Портрет сына. 

Вживую портрет оказывается совсем небольшим, каким-то даже камерным – черно-белым, одновременно нежным и раздирающе-контрастным, глубоким, как бездна...

Рута пробирает до мурашек.

А ещё он не может отделаться от ощущения, что где-то видел этого человека, изображенного на холсте. Рут спрашивал у госпожи Линдон, но она лишь ответила что-то невнятное про газеты, новости – а это было не то... Нет, он видел его давно, так, что это было будто бы во сне...

И Рут ломает голову, не в силах отвести взгляд.

Утром нашли труп девушки, будто сошедшей с картины «Сонм» – и в тот же день, не подозревая об этом, люди пили шампанское, обсуждая эту картину на открытии выставки; за стенкой стоял Рут Лендсон, едва ли вслушиваясь в гомон и больше думая про Антея Линдона, а Антей Линдон, вместо того, чтобы разбираться с «белой девушкой», захлебывался стоном...

и снова.

И снова.

И снова.

***

— М-м-м... Вот. Меня это беспокоит.

— Хм? Кажется, мальчик вдохновлялся Босхом.

— Да, а сегодня утром нашли тело босой девушки, одетой в такое же белое платье и маску фехтовальщицы.

— Девушка в белом одеянии – слишком распространённый мотив, чтобы делать такие выводы. «Целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке, на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна»... Гм.

— Но эта маска...

— Господин Блэквуд, скажите: вас беспокоит ваша интуиция или что-то иное?

—...да. Интуиция. Что, я мнительный тревожный человек, ипохондрик и мне нужно остановиться?

— Напротив, продолжайте, пожалуйста.

— Это не единственная его картина... Вот, взгляните. Говорят, на них надо смотреть вживую, но они сейчас нигде не выставляются. Написаны только белой краской.

— Ничего необычного.

— Да, а ещё... вот эта. Называется «Брат».

— О... гм. Уже занимательнее. Этому юноше не ставили психиатрических диагнозов?

— В интернете многие пишут, что у него шизофрения, но... вы и сами понимаете.

— Разумеется, я понимаю. Но, думаю, в чем-то они могут быть правы... Вот что, господин Блэквуд.

— М-м?

— Я бы советовал вам поделиться этими опасениями с вашим братом.

***

-- Белая девушка, двадцать четыре года, русые волосы, светлые глаза. С момента смерти до момента обнаружения прошло около девяти часов... Умерла она ночью, в районе одиннадцати. Есть незначительные внешние повреждения, но они не имеют отношения к причине смерти. Вот, взгляните. 

Увидев тело, Антей сосредотачивается не на его внешнем виде, а на своих ощущениях: не идет ли мир вокруг мелкой рябью (ведь мертвецы всегда странным образом преображают реальность), не возникает ли чувства тревоги, несоответствия - и только потом смотрит на девушку внимательнее. 

-- Неблагополучный образ жизни? -- Спрашивает он; об этом кричат синяки, состояние ее рук, нехорошая худоба - хотя она мертва уже почти целые сутки, и это может искажать картину. -- Или болела? Да нет, -- тут же останавливает сам себя. 

Нет, что-то здесь всё же не так... 

-- Нет, -- подтверждает Редгрейв его опасения. -- Ну и кто она? Бездомная или наркоманка? Или и то и то? 

Янг, судмедэксперт, щурится своими раскосыми глазами: 

-- А здесь начинается самое интересное.

-- Не тяни, -- прерывает его Редрейв, -- не в сериале. Еще с маргиналками не хватало нам возни. 

Янг чуть дергается - то ли от того, что Редгрейв вот так с ним обходится, то ли от того, что он и сам из чайнатауна, что умостился в не самом благополучном районе - Антей никогда не понимает таких мелочей. 

Он понимает совсем другое: вот они, стоят в морге: лучшая ищейка Баркана, лучший профалер Баркана и лучший судмед Баркана - стоят над телом девушки, найденном в плохом районе без следов насильственной смерти.

И либо Баркан с самого начала знал что-то, чего не знали они, либо он глумился над всеми троими, либо...? 

-- Её имя - Оливия Эшборн. 

Секунда тишины. 

-- Блядь, -- Редгрейв опирается о стенку, тянется за сигаретой - но под взглядом Янга останавливается. -- Пизда нам, и от СМИ, и от Баркана. 

Антей не в контексте, и его это раздражает. 

-- О чем речь? Эшборн? Она родственница того Эшборна, который...

-- Владелец агрокомплекса, ага, -- кивает Редгрейв, -- пропала без вести полгода назад. Все, включая ее папашу, были уверены, что она свалила с женихом куда подальше...

-- А она жила здесь, где-то в заброшенных домах, судя по всему, -- мягко, деликатно продолжает Янг. -- В её крови были найдены следы... даже не знаю, как это описать. В общем, это нечто вроде грибка, который, предположительно, и стал причиной её смерти. 

-- То есть, как? -- Антей подался вперёд. -- Она долго болела какой-то дрянью и...? 

-- Нет, нет... Это скорее острое отравление, как, знаешь, было со спорыньёй... 

Чем больше Янг говорил, тем меньше Антей понимал, что вообще происходит - любая версия произошедшего, которую он пытался составить, рассыпалась деталями психоделического пазла. 

-- Нужно... взять образцы с... откуда взялся этот грибок? Он на еде, или в воде, или на стенах...? -- Антей прижимается к стене так же, как это сделал Редгрейв. 

-- Не знаю, -- Янг склоняется над девушкой, будто надеясь найти что-то еще - мельчайшую зацепку... 

В морге светят белые ослепительные лампы; холод пробирается под одежду, пахнет... больницей. С каждой минутой Антею всё тяжелее здесь находиться - мысли его словно зашумлены, покрылись тонкой липкой мембраной, история никак не сходится, а еще ему нужно в уборную...

-- Пойдём отсюда, -- не то ставит он перед фактом, не то просит Джерома. 

-- Черт, -- отлипает тот от стенки; он не злится, не раздражен, скорее, так же как Антей, растерян и озадачен. -- Значит, надо проверить вообще всё.

-- Больницы на предмет отравлений грибком, -- подсказывает Янг. 

-- А потом, если будет еще хоть один случай - стены, почву, пищу, воду... 

-- Благотворительные организации, оказывающие помощь... тем, кто в этом нуждается. -- Тихо кивает Антей. -- Ночлежки, столовые...

-- Да, точно, -- Редгрейв уже стоит у выхода, но в последний момент оглядывается на Янга. -- А если не будет больше случаев? Ну, в больницах.

Несколько секунд они молчат, потом Янг пожимает плечами: 

-- Если она окажется уникумом, я напишу добротную работу по теме. 

-- Проблемы начнутся, -- говорит Антей, -- если в больницах пострадавших не будет, но мы найдем аналогичные тела. 

Редгрейв ругается - громко и грязно, и его блеклой тихой внешности это не идёт - и Антей уже не разбирает, что именно он сказал. 

***

— Янг – хороший специалист. — Они выходят в промозглый, влажный и пасмурный день – Антей тянет вверх ворот пальто.

Такая погода стоит уже не первый месяц – может и неудивительно, что где-то в тёмных заброшенных домах, где гниют ненайденные тела, завелось что-то... способное довольно быстро убить девушку.

— Я этого не отрицаю, — Редгрейв наконец-то затягивается – около трупа ему не разрешил курить Янг, потом он ждал Антея, и, нервный, порядком извелся.

Антею же на свежем воздухе стало сильно легче.

— Ты его обидел.

— Ну ты-то дохера в этом понимаешь, да.

В этот момент ему будто дают пощёчину, но Джером понимает свою ошибку прежде, чем Антей успевает что-то сделать:

— Прости. Я не имел в виду... Я идиот. И да, ты, наверное, прав насчёт Янга.

Антей медленно выдыхает, пытаясь понять, что чувствует и как вести себя дальше, потому что Редгрейв ему ещё нужен, а потом, внезапно для себя самого, говорит: 

— Тебе это нравится? Беззащитность. Многие тянутся к людям в спектре из-за их беззащитности и инфантильности, а ты так и ищешь во мне что-то, что это подчеркнет.

И чувствует: сделал всё правильно, потому что Редгрейв совершенно сбит с толку – нет, он думал не об этом и не был готов к таким обвинениям.

— Даже если бы так, — окурок летит навстречу мокрому асфальту, — уж ты мне в этом плане не по зубам.

Ответ удовлетворяет Линдона полностью, а потому он возвращается к теме, которую хотел затронуть изначально.

— Джером, — он впервые обращается к нему по имени, – почему этим делом занимаемся мы? Хоть ты мне скажи.

— Я думаю об этом весь день, — Редгрейв хлопает дверей машины, Антей забирается на соседнее сидение, щелкает ремнем. — Неужели у Баркана в колоде нет карт помельче нас, а? Не то чтобы я ЧСВшная сука...

— Отбросим наше самолюбие, оставим факты. А факт в том, что это дело не нашего масштаба. Так почему?

— Может, его смутил внешний вид всей этой ситуации...? Правда, со стороны выглядит, как начало серии. Или какое-то послание. А может, мы его заебали, — предположил Редгрейв, кладя руку на руль.

На самом деле, всё было куда проще – но и куда сложнее.

***

Вопрос Галатеи «И кто же её купил?», посвящённый его популярности, намертво застрял в голове Рута.

Застрял и начал ржаветь, поскрипывать. Перебивать мысли.

А потому Рут начинает искать, с кого же это всё началось – чья фамилия первой появилась в контексте его работ.

И находит достаточно быстро. И почти сразу вспоминает её: рыжеватые кудри, скачущие пружинками, равнодушно-жалостливый взгляд...

Делие, Нова. Дочка богатого отца, работает в администрации города...

Он звонит, не особо надеясь на то, что она ответит. 

Но она отвечает, и голос её – мед с горечью лечебных трав. Они говорят совсем недолго, она объясняет лишь, что действовала по просьбе Антея Линдона – сына Галатеи, человека, которого он когда-то видел и чей портрет мог разглядывать часами.

Нова даёт ему номер, и он жмёт на кнопку «позвонить».

Он вновь ни на что не надеется. Во время гудков у него уже почти и не замирает сердце.

А потом Антей берет трубку.

И от одного его «Слушаю» у Рута живот сворачивается в узел, а в кожу вгрызаются мурашки.