мило материшс))!)₽!)

Телефон в его руке давно превратился в мокрый кусок стекла. Снежинки садились на экран одна за другой — крупные, ленивые, питерские, — таяли мгновенно, собирались в мелкие капли и стекали по светящейся переписке, размывая буквы в нечитаемую кашу. Даня смотрел на эти буквы, потом на мокрое пятно, оставшееся от очередной снежинки, потом снова на буквы, и уже не понимал, что именно он тут забыл. Он стоял на детской площадке в самом сердце типичного питерского двора — того самого колодца из облупленных фасадов, где небо видно только узкой полосой, эхо от шагов возвращается к тебе через секунду и всё пропитано сыростью настолько, что даже снег пахнет не снегом, а мокрым камнем. Качели со скрипучими цепями, старые, ещё советские, с облупившейся краской, которую в детстве все пробовали на зуб. Ржавая горка, которую лет десять назад обнесли бы лентой, да так и забыли. Песочница, в которой вместо песка давно уже лёд и пара забытых богом игрушек. Снег шёл ровно, без ветра, крупными хлопьями, и ложился ему на голову, на плечи, на голые руки, которые он то и дело прятал в карманы, а потом снова вытаскивал — то ли чтобы просто чем-то себя занять, то ли чтобы стряхнуть с экрана очередную порцию влаги.

Рыжие волосы давно намокли, завитки у висков отяжелели, вытянулись, липли к щекам и ко лбу, и он всё время смахивал их тыльной стороной ладони — машинально, не думая, как делают люди, которые давно перестали следить за тем, как выглядят. Куртка на нём была хорошая, тёплая, но плечи её уже потемнели от влаги, и воротник собрал на себе столько снега, что казался белым. Он переминался с ноги на ногу, как конь на привязи, смотрел то на тёмные окна третьего этажа, то на телефон, то снова на окна, и в этой последовательности уже не было ни смысла, ни порядка. Он простоял здесь всю ночь. Сначала — потому что был уверен: тот выйдет через пять минут. Потом — из упрямства. Потом — потому что уже стало просто смешно уходить ни с чем. А потом ночь кончилась, и стало уже не смешно, а просто никак. Рассвет подкрался незаметно, серый, вязкий, питерский: небо из чёрного стало грязно-сизым, потом пепельным, где-то за домами заворочался день, зашумели первые машины, загремели первые мусорные баки, а он всё торчал посреди двора как придурок. Ну чего он конючит-то? Даня же знал — тот дома. Свет в окне горел, он видел его собственными глазами, видел тень, мелькнувшую за занавеской. И этот человек всерьёз решил с ним в молчанку играть?

«Русь, чё ты дуришься-то, господи».

Он отправил это сообщение минут сорок назад. Оно так и осталось непрочитанным. Он смотрел на галочку, на эту одну-единственную серую галочку, которая даже не думала превращаться в две, и чувствовал, как внутри что-то медленно закипает — не злость даже, а какая-то усталая, тупая обида человека, который слишком долго ждал.

«Выйди уже, а».

Тоже без ответа.

Он убрал телефон в карман, потом снова достал, потом снова убрал. Посмотрел на качели, на горку, на своё отражение в тёмном стекле первого этажа — высокий, широкоплечий, в куртке, с прилипшими ко лбу рыжими волосами. Снег ложился ему на плечи, и он не смахивал его, уже забив на такую проблему.

И вот — подъездная дверь наконец взвизгнула.

Сначала ничего. Потом — скрип, потом — сквозняк, потом — шаги. И на тёмную безлюдную улицу вывалилась бледная фигурка, маленькая на фоне огромного двора, почти прозрачная в этом сером утреннем свете. Руслан вышел так, будто делал одолжение самому городу.

Домашние розовые штаны — мягкие, тёплые, с вытянутыми коленками, нелепые до слёз, — торчали из-под чёрного худи, которое было на три размера больше и болталось на нём, как палатка. Рукава он тут же натянул на самые пальцы, потому что руки успели замёрзнуть за те тридцать секунд, что он стоял на крыльце. Он даже не посмотрел в сторону Дани. Прошёл мимо — глядя прямо перед собой, с лицом «мы не знакомы, гражданин, проходите», — и остановился с краю площадки, прямо посреди сугроба, по колено в снегу. Засунул руку в карман, выудил пачку «Чапмана» и зажигалку, прикурил — неторопливо, демонстративно, — и сладко затянулся, запрокинув голову к небу. Дым пошёл вверх, смешался со снегом, растворился. Он стоял спиной, и плечи у него были острые, как и у любого худощавого подростка, и вся фигура была такая тонкая, что казалось — ветер дунет, и его просто сдует с этого сугроба.

Даня не дурак. Даня, вообще-то, не терпила, каким сам себя иногда считает. Поэтому он просто пошёл за ним — уверенно, широко, разбивая ботинками наледь. Снег под ним хрустел громко, по-зимнему, и этот хруст был единственным звуком на весь двор.

— Руслан! — Он подошёл вплотную, встал рядом, чуть понизил тон, но напор не сбавил ни на грамм. Голос его звучал не зло — заёбанно. Так, как звучит человек, который очень устал объяснять одно и то же в сотый раз. — Руслан. Это что за хуйня опять? Чего ты такой злой, а? Мы даже не виделись вчера, а ты уже драму какую-то развёл. Чем я тебя обидел-то?

Руслан повернулся к нему резко, всем корпусом, и выдохнул дым прямо ему в лицо — густо, медленно, с явным намерением сделать гадость. Дым поплыл между ними, обнял Даню за лицо, забился в нос, в глаза, и Руслан смотрел на него сквозь эту пелену с выражением человека, который очень старается выглядеть неприступным. Потом отвёл руку, посмотрел на окурок, как будто впервые его увидел, и швырнул в снег. Притоптал подошвой — палёными «риковенсами» запахло резко, дёгтем и пластмассой, — и начал пояснять очередную обиду, которую Даня, как типичный представитель мужского пола, даже не собирался пытаться понять.

— Даня, ты вообще понимаешь, что Илья…

— Да что опять этот твой Илья? — перебил его Даня, даже не дав договорить, ещё раз подтверждая свою исконно мужскую логику. — У тебя все друзья тупые. Я бы каждому ебало набил, даже… это… как там, блять… не моргнув, короче.

Руслан коротко усмехнулся — не столько над смыслом, сколько над словарным запасом рыжего. Уголок рта дёрнулся, глаза на секунду стали мягче. Он уже открыл рот, чтобы подколоть его, поугарать над этим глупым парнем, который никогда не умел ругаться красиво и даже в злости оставался до смешного прямым. Но не успел. Горло перехватило, и он закашлялся — глухо, надрывно, прикрывая рот кулаком, сгибаясь пополам. Как бы он ни пытался держать лицо — крутого, серьёзного, непробиваемого, — зима была сильнее. Коленки под розовыми штанами уже подрагивали, руки и щёки покраснели, а на сухой коже выступили те самые предательские пятна, которые выдают человека, замёрзшего до костей. Кашель не отпускал, он длился долго, слишком долго, и в нём было столько всего — и холод, и усталость, и то, что он всю ночь не спал, — что Даня невольно шагнул ближе.

Кашин смотрел на него — и злость куда-то утекала, как вода сквозь пальцы. Ну не мог он терпеть этого умилительного, печального вида. Мальчик стоял посреди сугроба, в своих дурацких штанах, с припухшими губами и красным кончиком носа, с чёлкой, прилипшей ко лбу, и был похож на брошенного зимой котёнка. На очень злого, очень гордого котёнка, который всё равно дрожит. Но сдавать позиции вот так сразу, бросаться спасать, сгребать в охапку — не хотелось. Из принципа. Поэтому он собрал последние остатки ругательств и бросил коротко:

— Чё бледный такой?

И сразу же отвернулся. Потому что прекрасно понимал: сам эту бледность в нём и обожает. Каждую чёртову зиму, каждую чёртову секунду, каждую чёртову ночь, что простоял тут.

Руслан посмотрел снизу вверх — с полным непониманием, с немым ахуем от того, как по-даунски ведёт себя старший. Вроде серьёзный разговор, вроде обида, вроде он, Руслан, тут страдает, а этот вместо того, чтобы просить прощения, выдаёт вот это. В тупую, без перехода, он сказал:

— Ты еблан?

Искренне. От всего сердца. Начиная свято верить в то, что это правда.

Даня выдержал секунду. Две. Смотрел на эти карие глаза, на этот вздёрнутый нос, на эту чёлку, прилипшую ко лбу. И рассыпался. Расплылся в улыбке — широкой, идиотской, счастливой, — кивнул пару раз, утвердительно, и потянулся руками вперёд. Уложил ладони на щёки мальчика — холодные, красные, — и похлопал легонько, как хлопают щенка по морде, или глупого кота.

— Господи, чего ж ты милый-то такой, а?

Руслана такое явно не устраивало. Он дёрнулся, попытался вывернуться — щёки в ладонях, голова вбок, — зыркнул снизу вверх зло, отчаянно, готовый вот прямо сейчас вывалить на голову старшего весь свой словарный запас обзывательств.

— Урод, отъебись.

Даня улыбнулся шире. Погладил его по щекам — большими, тёплыми ладонями, медленно, — и в глазах у него горело столько обожания, столько любви, что это было даже неприлично.

— Ну конечно. Конечно, давай ещё поругаемся. Мне нравится, как ты ругаешься, дурень.

Он забил. Просто забил на все попытки младшего выкабениваться, притянул его к себе, обнял — крепко, всей грудью, всей курткой, всем весом, — и принялся гладить по спине, широко, активно, словно пытался растереть в нём весь этот холод, всю эту зиму, всю эту дурацкую ночь.

— Давай на потом оставим всё вот это, ладно? Сейчас главное — не замёрзнуть.

Руслан усмехнулся куда-то в грудь ему, в ткань, тёплую и пахнущую чужим домом, и неловко обнял в ответ. Просунул ладошки под край куртки — под свитер, под футболку, — прижал к горячим бокам, чтобы согреть хоть что-нибудь. Обиду держать долго не получалось. Хотя он знал: всё повторится по кругу. Потому что характер Дани — это характер Дани, а невозможность слушать других и вступать в обсуждение проблем — это диагноз.

— Ты меня, Русь, извиняй, — глухо сказал Даня в мокрую макушку. — Я глупым был, гадостей тебе наделал. Но сейчас-то я другой, честно. Я ж тебя обожаю, капец. Даже если что-то не так творю. Я тебя реально… прям вот почти как маму люблю.

Руслан фыркнул в ответ, но промолчал.

А вокруг было тихо. Совершенно, невозможно тихо — так, как бывает только в Питере на рассвете, когда весь город будто затаил дыхание и решает, стоит ли вообще начинать этот день. Снег шёл и шёл, ровными крупными хлопьями, и ложился на рыжие волосы, на чёрное худи, на плечи — двоим сразу, одинаково, без разбора. Двор спал. Колодец домов, облупленных, старых, видевших больше, чем нужно, стоял вокруг них молча, и в тёмных окнах не горело ни одной лампы, кроме той единственной, на третьем этаже, которая так и осталась включённой с ночи. Качели тихо скрипели — сами по себе, от ветра, которого не было, или от времени, которое просто шло. Где-то капало с крыши. Где-то далеко, за домами, шумел проспект, но сюда, в этот двор, звук не доходил — оставался на границе, за аркой, за стеной. И вся эта зима, весь этот холод, весь этот город — впервые за долгое время казались не враждебными, а просто фоном, декорацией. Просто утром, в котором двое людей стояли посреди сугроба и дышали друг в друга. Один — высокий, крепкий, с горячей шеей и сильными руками, в куртке, на плечах которой уже нарос снежный погон. Другой — тонкий, почти прозрачный, в болтающемся худи, с фарфоровыми кистями, с алым кончиком носа, с чёлкой, прилипшей ко лбу, и снежинками на ресницах.

Они стояли так долго. Качели скрипели. Снег шёл. Потом где-то за аркой проехала первая машина, и двор на секунду ожил, и снова затих.

Салон новой «бэхи» пах кожей, деревом и холодным запахом дорогого пластика — тем самым запахом, который бывает только в машинах, отъездивших меньше года, где ещё не выветрился завод, где ещё чувствуется, что вещь новая. Всё здесь было подогнано друг к другу до миллиметра: тёмные сиденья с аккуратной прострочкой, ровной, как строчка хирурга, чёрный лак на панели, отражающий огни приборов, тёплый янтарный свет подсветки в дверях, тонкие линии дефлекторов, деревянные вставки, которые на ощупь были гладкими и чуть тёплыми, как будто машина дышала. Стекла — чистые, будто в витрине, ни развода, ни пятна, ни следа от снега. Тишина — абсолютная. Настолько, что слышно было, как где-то в выхлопной трубе капает влага. Кап. Пауза. Кап. Пауза. Как метроном.

За рулём сидел Даня — и не сидел, а именно находился, занимал пространство, как человек, который давно перестал удивляться собственному отражению. Рубашка — тёмная, тонкая, воротник расстёгнут на одну пуговицу, рукава подкатаны до середины предплечья. Часы на левом запястье — сдержанные, дорогие, без понтов. Он сидел, откинувшись чуть назад, расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась пружина: спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок чуть вверх. Одна рука лежала на руле — просто лежала, не цеплялась, пальцы свободно, как у человека, который никуда не торопится. Другая держала почти выкуренную сигару — толстую, тёмную, с пеплом, который давно пора было стряхнуть. Окно с его стороны было приоткрыто на ладонь, и он выдыхал туда, в холодную чёрную ночь, не желая дымить в салоне. Дым уходил в морозный воздух и растворялся там мгновенно, без следа.

На улице буянил снег. Не тот ровный, безобидный, что ложился крупными хлопьями, — нет. Этот бил в стекло, нёсся косо, взвивался, крутился вихрями под фонарями, как будто кто-то там, наверху, сдувал его с ладони прямо в лицо городу. Свет фонарей дробился в этой круговерти, расплывался жёлтыми пятнами, и всё, что было за стеклом, казалось не улицей, а аквариумом, полным белой мути. Время — без пяти девять. Фонари горели, дворники стояли с мётлами, прохожие давно попрятались. Только одна машина проехала мимо — медленно, осторожно, — и снова всё замерло.

А Даня в очередной раз листал переписку. По кругу, раз десятый за последние пятнадцать минут — он уже сбился со счёта. Экран светился в темноте салона, и на нём — две короткие строчки. Обычные, в общем-то. Такие, каких ему приходит десятки в день. Такие, на которые он обычно отвечает одной рукой, не отрываясь от другого дела.

«привет».

«как дела?»

Два часа назад он сидел в офисе, в своём кабинете, где всё было правильно и по-взрослому: стеклянная дверь, переговорная за стеной, папки, документы, встречи, люди, которые к нему обращались по имени-отчеству, кофе в бумажном стакане, который остыл, потому что он забыл о нём. Он разбирался с деловыми вопросами, подписывал бумаги, решал умные и важные вещи, ощущал себя большим. Взрослым, серьёзным человеком, который знает, что делает. И вот — пара неожиданных уведомлений, две строчки на экране, — и его вынесло. Отбросило на четыре года назад, в тот же самый двор, в тот же самый снег, в те же самые чувства. Он снова ощутил себя маленьким глупым подростком, который сохнет по одному единственному существу во всём мире и не может ничего с этим поделать.

Это были обычные сообщения. Простые, даже слишком. «привет». «как дела?». Он сам не понимал, почему залип на них. Взял телефон — отложил. Взял снова. Начал писать ответ — стёр. Начал другой — стёр. Начал третий — снова стёр. Он не знал ни что ответить, ни как, ни зачем. Они столько лет не общались, столько не слышались, что он уже почти поверил: тот бледный парень был не человеком, а иллюзией, самообманом. Выдумкой, которую он переболел, а не единственной любовью на год френдзоны, пару месяцев отношений и последующими двумя годами отходняка после всего произошедшего.

Всего несколько коротких, максимально церемонных сообщений — «у меня всё окей, ты как?» — и таких же сухих ответов, — и Даня полностью провалился в старое. Даже разозлился немного. Крутил в голове одну и ту же мысль, как сорванную пластинку: это Руслан его испортил, сделал таким меркантильным, агрессивным, слишком серьёзным. Это всё из-за него. Он вцепился в эту мысль, как в спасательный круг, потому что без неё всё было бы слишком сложно: а если никто никого не портил, а если просто так вышло, а если он сам всё это время только и делал, что ждал.

А потом пришло новое сообщение.

«я в спб щас, встретимсяя?»

И Даня согласился. Сразу же, как собачка. Еле досидел до назначенного времени у себя в офисе — смотрел на часы каждые две минуты, отвечал невпопад, пару раз переспросил человека, который к нему обращался, — а всё равно пригнал к его хостелу на двадцать минут раньше. И вот теперь сидел в машине — с заглушенным двигателем, с открытым окном, с сигарой, которая почти дотлела до пальцев, — и перечитывал эти две строчки по кругу.

Он идиот. Он понимал, что идиот и не должен был соглашаться. Всё это глупо, бессмысленно, ни к чему не приведёт. Он не хочет видеть этого человека, не хочет помнить его, даже если умом понимает: тот ему ничего плохого никогда не делал.

Даня посмотрел на часы, затем на окна хостела — свет там горел, тусклый, жёлтый, на втором этаже. Пепел наконец упал на белый снег.

Ровно в девять он открыл дверь и вышел — быстро, резко, как будто боялся, что передумает. Пошёл к подъезду — широким, уверенным шагом, разбивая каблуками свежий снег, — сохраняя на лице всё то же выражение: серьёзность, собранность, «я тут по делу». Но внутри у него всё обрывалось.

И вот дверь открылась.

Руслан вышел — и Даня чуть не споткнулся. Ничего не поменялось. Те же тёмно-русые волосы, та же чёлка, те же припухшие губы, те же карие глаза — бездонные, тёплые, как озёра, обрамлённые чёрными ресницами. Разве что лицо чуть оформилось, скулы обозначились резче, взгляд стал чуть жёстче, чуть взрослее. Но под всем этим — тот же самый мальчик.

Одет он был всё так же — широкий чёрный бомбер, под ним объёмный свитер, свисающий с плеч, как чужая шкура, шарф намотан кое-как, небрежно, один конец волочится по груди. Абсолютно ничего не поменялось, он всё ещё прятался в одежде, всё ещё был худым — настолько, что пальто на нём висело, как на гвозде, всё ещё был красивым — той странной, почти неправильной красотой, от которой у Дани всегда сбивалось дыхание. Он стоял в дверном проёме, освещённый тусклой лампочкой подъезда, и выглядел так, как выглядел всегда —мило, нежно, любимо.

Улица была почти пуста — только снег, фонари и две фигуры у крыльца. Даже машины не ездили.

Руслан улыбнулся — легко, доброжелательно, протянул руку для рукопожатия. Всё по-взрослому, по-деловому.

И Даня шагнул вперёд — и обнял его. Молча, крепко, всей грудью, всем весом, не оставляя ему ни миллиметра пространства.

Руслан замер. На секунду — как будто выключился. Тело его напряглось, дыхание остановилось, рука, протянутая для рукопожатия, так и осталась висеть в воздухе — неловко, нелепо, — потом медленно опустилась. Он стоял, не двигаясь, не отвечая, просто позволяя себя обнимать. Снег падал ему на плечи, на волосы, на воротник худака. Ещё секунда, две, три. Руки наконец поднялись — неуверенно, чуть неловко, — и легли Дане на спину, обняли. Сначала слабо, затем крепче. Ладони нашли лопатки, прижались, сжались, а потом Руслан хлопнул его по спине — раз, другой, — по-дружески, активно, как хлопают старого приятеля при встрече, — и отстранился на полшага, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Кашин, ну ты и медведь, — сказал он легко, тепло, как будто и не было этих четырёх лет. Голос ровный, без надрыва, без трагедии. — Здарова. Я вообще-то думал, мы просто поздороваемся, ну лан. Обнимай, раз пришёл.

Он засмеялся — коротко, негромко, — и хлопнул Даню по плечу ещё раз. Потом ещё. Как будто проверял, настоящий ли.

— Ты как вообще? — спросил Руслан, чуть откинув голову, заглядывая ему в лицо. — Доехал нормально? Я тебе писал, что только на неделю, ты видел? Или нет? Ты вообще как, а? Рассказывай. Чё молчишь-то?

Даня не отпускал. Руки его сомкнулись на спине Руслана — на широком, чужом, не по размеру бомбере, — и он держал. Держал крепко, молча, пальцы вцепились в ткань, и он не разжимал их.

— Мгм, — сказал Даня куда-то ему в плечо.

— «Мгм» — это, конечно, содержательно, — усмехнулся Руслан. — А по-человечески? Долго ехал? Ты на машине, что ли?

— Мгм.

— Кашин.

— Мгм.

Руслан вздохнул — наигранно, театрально, — и похлопал его по спине снова, уже двумя руками, активно, как будто пытался разбудить.

— Ну ладно, — сказал он уже мягче. — Стоим, обнимаемся. На нас люди смотрят. Ты вообще знаешь, как мы со стороны выглядим? Два мужика стоят посреди ночи у хостела и тискаются. Меня сейчас повяжут тут, а я только приехал, вообще-то.

Даня не ответил. Он стоял — на голову выше, широкий, крепкий, с открытой шеей и подкатанными рукавами, снег уже лежал у него на плечах и на рыжих волосах, — и держал в руках тонкую фигуру, нелепо укутанную в подобие тёплой одежды. Шарф свисал у Руслана с груди и мотался под ветром, и Даня прижимал его к себе вместе с шарфом, вместе с курткой, вместе со всем этим глупым, мешковатым, родным. Одна рука у него лежала на спине, другая — на затылке, в волосах, чуть выше воротника.

Снег бил в фонарь за их спинами. Тени от двух фигур ложились на тротуар длинно и криво — одна высокая, широкоплечая, другая узкая, почти детская, и тени эти сходились в одной точке, у ног, и там, где они сходились, было темнее всего. Мимо проехала машина, обдала их светом фар и проехала дальше, не сбавив хода. Из подъезда напротив вышел кто-то с фонариком, посветил в сторону, постоял и ушёл обратно. Где-то наверху хлопнула форточка. Улица пустая — ночь, зима, фонари, и снег, который всё шёл и шёл, не переставая.

Руслан ещё раз хлопнул его по спине — уже вяло, смиряясь.

— Ну всё, — сказал он тихо. — Хватит. Пошли в куда-нибудь, а то я тут вообще задубею. Или ты меня так и будешь держать до утра?

— Мгм, — ответил Даня в его пальто и только сильнее сжал руки.