микро-текст

Джейн почти не вспоминала прошлое лето — не могла, его картины представлялись чем-то вязким и мутным, точь-в-точь очередное испорченное зелье, — зато другое, позапрошлое, помнила хорошо. Этот июль определённо походил на него, только — что она понимала тогда? Один только сковывающий страх от ощущения чужих взрослых рук на своём теле. А теперь? И змеиное шипение, рождаемое вполне себе человеческим ртом, и жуткое помешательство азкабанских узников, и отречение, и взгляд лучшего друга, оказавшегося по какой-то злой дикой подлости по другую сторону, и муть осознания всей несправедливости и неустойчивости жизни, и обнаружение себя в полушаге от предательства, от позорного бегства, и падение мёртвого тела с расползающейся из-под головы кровавой лужей, и запахи, стоны раненых, и тонкий стальной нож, так глупо похожий на обыкновенный кухонный инструмент, и фарс, пошлость высшего света, и грязные тайны, и холод, и снова запахи и стоны раненых. Неважно, какая идиллия вокруг, неважно, как светит солнце, неважно, как много красок, как шелестит трава, как бьются волны, как кричат птицы, Джейн помнит всё — помнит, знает, представляет не по книгам, не по чужим рассказам, но по собственной истории. И это не плохо, нет, она не жалеет — потому что жалеть бессмысленно, — она не сокрушается, теперь она даже, пожалуй, со всем примирилась и готова к новому, но она в самом деле никогда, нигде, ни с кем не сможет отделаться от того что было.

Грязь.

Иногда Джейн задерживала долгий молчаливый взгляд на Мартине и со свежим интересом замечала, что он тоже не любит избавляться от ран, если те не приносят слишком много боли и неудобства. А может, он просто забывал о них в своё время или не хотел лишний раз беспокоить отца. На него это очень похоже.

То на руках, то на ногах, то даже на лице у него были ссадины, синяки и ожоги. Теперь, в их маленькую передышку, они наконец заживали и сходили.

Джейн не надо было напоминать себе о том, что он знает то же, что и она. В чём-то больше, в чём-то меньше, конечно, — но с другой стороны, это уточнение — мелочь и придирка. Джейн видела. По его вдруг потяжелевшему взгляду, по его реакции и подвижности, по его готовности. Джейн слышала. В его словах и интонациях, в его жестоких шутках, суждениях, желаниях. Мартин по-прежнему щурился от яркого света, улыбался, даже смеялся, раскинув руки перед морем и наблюдая за её любовью ко всему нерукотворному, по-прежнему обнимал её и целовал в макушку, бросал Гарму мячики и палки, закатывал глаза на очередное замечение отца, а потом провожал его же гордостью, без малого восхищением, играл с матерью на пианино — но он готов был и драться, и убивать, и мучить. За всех своих — всех тех чужих.

Любовь в нём, казалось, росла вместе с ненавистью. Или наоборот.

Однажды в сумеречной чаще Джейн и Мартин наткнулись на небольшое стадо фестралов. Оба, конечно, видели их — этих громадных худых коней с драконьими мордами и широко раскрытыми кипенными глазами. Эта встреча была столько же прекрасна, сколько и кошмарна. Большей частью потому, что Джейн, тихо проговорив:

— Это же не из-за Сириуса и не из-за Дамблдора,

— услышала от Мартина: «Нет.»

Она знала, что не во все те рейды, единственной целью которых было посеять как можно больше ужаса и смуты, отправляли лишь безродных новобранцев. В конце концов убийство должен был совершить каждый из них.

Они ходили всё дальше и дальше, ища новый песчаный берег, где можно рассесться и подставить босые ноги мягким, но пронзительно-ледяным волнам; сбегали по холмам, заросшим уже начинающей выгорать травой; собирали букеты — Джейн выигрывала всякий день сама у себя, узнавая всё больше цветов; ели малину и ждали, когда наконец поспеет ежевика, чтобы делать вино; блуждали по дремучим лесам, устраивая на какой-нибудь поляне походную стоянку — Мартин таскал с собой книги, но прочитывал всегда не больше двадцати страниц, потому что Джейн отвлекала его очередным пойманным в руку пауком или жуком; даже, как давно-давно-давно, забирались на деревья и с высоты угадывали стороны света.

Никакой замок не мог заменить ни ей, ни ему этой свободы. Никакой бал не мог быть лучше, чем уйти из дома на рассвете, наспех собрав в сумки еды, и вернуться поздним вечером пропахшими лесом и морем, растрёпанными, замёрзшими и бесконечно уставшими. Никакой аккуратный и дорогой наряд не мог оказаться красивее и удобнее широких, всюду позеленевших от травы штанов, старого свитера и ботинок с разводами грязи на подошвах.

Наконец, сколько бы Джейн ни вспоминала Луну и Сенту, сколько бы ни виделась с Эваном, сколько бы ни говорила с дядей, никто не мог стать ей тем же, кем был Мартин.

Они расходились только ночами, теми, в которые не были слишком измотаны. Джейн не слишком заботилась, куда и к кому отправляется брат — со временем даже родители перестали говорить ему что-либо, только смотрели очень уж понимающе; у неё же было одно место — светлый лондонский дом с собственной оранжереей.