мфш зеркало 2

Пятничное утро ворвалось в комнату Вовы Буянова вместе с навязчивым дребезжанием будильника, зарытого где-то в складках сбившегося одеяла. Телефон вибрировал и подпрыгивал на матрасе, издавая какой-то попсовый хит, который, казалось, был создан специально для того, чтобы вырывать человека из самого сладкого, самого глубокого сна. Вот только Вова не спал. Он лежал на спине, уставившись в побеленный потолок с едва заметной трещиной, тянущейся от люстры к углу, и считал уже, кажется, сотую минуту этой бессмысленной, мучительной ночи.

Он как лег, так и не спит.

Мысли ворочались в голове тяжелыми, липкими комьями, сменяя одна другую с калейдоскопической быстротой. Снова эти дурацкие счета за коммуналку, которые вырастали на ровном месте, словно грибы после теплого дождя. Снова этот бесконечный, выматывающий душу круговорот одинаковых серых дней, где единственным разнообразием становилось лишь то, насколько сильно болит голова к вечеру. Снова этот проклятый офис, куда он должен был тащиться через полгорода, чтобы сидеть в душном помещении и механически обзванивать клиентов, которые слышали его голос в сотый раз и уже заранее раздражались, стоило им услышать это робкое, неуверенное: «Доброе утро, меня зовут Владимир, я звоню вам по поводу…»

Он вздохнул, глубоко, всей грудью, чувствуя, как легкие наполняются прохладным утренним воздухом, пахнущим пылью и старой тканью штор. Нащупал рукой телефон, ткнул в экран, отключая будильник, и с огромным, почти физическим усилием заставил себя сесть на кровати. Позвоночник противно хрустнул, напоминая о том, что спать на жестком матрасе, который он купил за копейки на авито, все же пагубно для и так вялого здоровья.

Вова скинул ноги на холодный, скрипучий паркет. В комнате царил полумрак — плотные серые шторы, которые он никогда не открывал, надежно отсекали утренний свет, превращая это небольшое пространство в уютное, но какое-то затхлое убежище. Прямоугольная комната с высоким потолком, единственным узким окном, выходящим во двор-колодец, где всегда было сыро и темно, и старой, рассохшейся мебелью, оставшейся от предыдущих жильцов. Шкаф, скрипевший каждой дверцей, тумбочка с облупившейся краской, письменный стол, заваленный бумагами, и эта кровать — его единственное место силы, куда он мог провалиться каждый вечер, чтобы забыться и на время исчезнуть из этого мира.

Он поднялся, чувствуя, как ноющая боль разливается по пояснице, и с каким-то автоматическим, почти навязчивым движением принялся заправлять постель. Одернул простыню, расправил каждую складку на покрывале, тщательно взбил подушку и положил ее строго по центру, уголок к уголку. Маниакальная привычка, которая бесила его самого, но от которой он не мог избавиться. Как будто если его мир вокруг будет аккуратным и упорядоченным, то и внутри него, в душе, наконец воцарится долгожданная гармония. Бесполезно. Пустота внутри не заполнялась ни ровными складками, ни сложенными стопками вещей в шкафу.

Он поплелся в коридор, шлепая босыми ногами по холодному полу. Проходя мимо двери в ванную комнату, Вова невольно замедлил шаг. Сердце на секунду сжалось в тугой, болезненный комок. Он остановился, бросив короткий, полный глухой злобы и брезгливого раздражения взгляд на эту проклятую дверь. Там, за ней, висело то самое зеркало. Обычное на вид, ничем не примечательное, покрытое едва заметной сеточкой царапин от времени. Но в последние недели оно стало для Вовы чем-то большим, чем просто отражающая поверхность. Оно стало вратами. Вратами в чужой, невероятно громкий, яркий и пугающий мир. Мир, где жил этот наглый, вечно улыбающийся Влад, который, казалось, вообще не знает слова «проблемы». Влад, который постоянно пытался влезть в его, Вовино, пространство, нарушить хрупкое равновесие его затворнической жизни.

Вова сжал зубы, чувствуя, как желваки заиграли на скулах. Он отвернулся, с силой толкнул дверь кухни и вошел внутрь, с облегчением захлопнув ее за спиной.

Кухня была крошечной, заставленной старой газовой плитой и раковиной с вечно капающим краном. Вова включил воду, пропустил холодную струю через пальцы и плеснул ее в лицо, несколько раз, щедро, с наслаждением, позволяя ледяной жидкости смыть с него остатки бессонной ночи. Вода стекала по лицу, струилась по шее, капала на старую футболку, но ему было все равно. Он вытерся висевшим на крючке кухонным полотенцем и принялся за завтрак.

Кофе. Только кофе. Черный, крепкий, терпкий, без сахара, заваренный в старой турке, пахнущей металлом и горечью. Вова налил его в любимую кружку с отбитым краем, потом достал из хлебницы упаковку хлебцов. Сухие, пресные, они рассыпались в руках, крошась на стол. Он намазал один из них тонким слоем плавленого сыра, который уже начал заветриваться, накинул кусок колбасы и с отвращением откусил кусок. Жевать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Тело функционировало на автопилоте, словно заводной механизм, выполняющий заданную программу.

Он оделся в то, что всегда носил: темно-синие джинсы, выцветшие на коленях, простую серую футболку, легкую ветровку на молнии. Обулся в старые, разношенные кроссовки. Быстро, механически, не глядя в зеркало в коридоре. Он и так знал, что там — уставшее, бледное лицо с темными кругами под глазами и постоянно хмурым, напряженным взглядом. Ему не нужно было лишний раз напоминать себе, какой он жалкий и разбитый.

Выйдя из подъезда, Вова на мгновение зажмурился. Солнце, такое редкое для Питера, сегодня светило особенно ярко, и его лучи больно били по глазам, заставляя щуриться и прикрываться ладонью от этого внезапного избытка света. Двор, вечно сырой и темный, сегодня казался просто неуютным. Чужие машины, чужие люди, снующие туда-сюда со своими делами. Вова торопливо прошел через арку и вышел к остановке.

Людей было немного. Пара пенсионерок с авоськами, студент с наушниками в ушах, какая-то женщина с маленьким ребенком. Вова встал на край тротуара, уткнувшись взглядом в асфальт. Когда подошел нужный автобус — старый, дребезжащий «Лиаз» с пожелтевшим салоном, — он первым шагнул внутрь, прошел до самого конца салона и плюхнулся на жесткое, продавленное сиденье у окна.

Автобус тронулся, набирая скорость, и Вова почувствовал, как его слегка качнуло. За окном поплыли дома, серые, безликие пятиэтажки, сменяющиеся более современными бизнес-центрами, стеклянными монстрами, отражающими слепящее солнце. Вова отвернулся, уставившись прямо перед собой, на спинку впереди стоящего сиденья, исписанную какими-то замысловатыми рисунками и телефонными номерами.

Солнце, пробиваясь сквозь грязное стекло, било в глаза с невероятным упорством. Вова прищурился, поморщился, но не сдвинулся с места. Он сидел и тупо смотрел, как по улице бегут машины, как маячат фигуры прохожих, погруженные в свои собственные маленькие вселенные.

И не прошло и пяти минут, как автобус дернулся, заскрежетал тормозами и встал, уткнувшись в длинную, бесконечную вереницу машин. Пробка. Обычная пятничная пробка на этом участке. Вова с досадой вздохнул, понимая, что теперь он здесь надолго. Пол часа потеряет точно, как минимум, как обычно. Это уже вошло в привычку, стало частью утра: та же точка, та же пробка, тот же поток раздраженных машин, стоящих с включенными аварийками.

Водители сигналили, кто-то высовывался из окна и кричал непонятные слова. Вова же тупо смотрел на поток встречных машин, пока его взгляд не уперся в черный «Порш Кайен», который стоял прямо перед их автобусом, перекрывая обзор. На огромном, тонированном стекле задней двери красовалась яркая, нахальная наклейка: «Обама чмо». Вова скривился. Какая-то низкопробная пошлость, от которой воротило уже даже его, привыкшего ко всему.

Время тянулось туго, как патока. Каждая минута казалась вечностью. Вова смотрел на часы на телефоне, и стрелки ползли невероятно медленно. К девяти сорока пяти он наконец вылез из автобуса на своей остановке, чувствуя, как от долгого сидения в душном салоне затекла спина и начали ныть ноги.

Он быстро прошел к бизнес-центру — невысокому, но довольно современному зданию из стекла и бетона, — нажал на кнопку автоматической двери и вошел внутрь. В просторном холле было прохладно и пахло хлоркой и дорогим кофе из стоящего у входа вендингового аппарата. Охранник, толстый дядька с вечно скучающим лицом, кивнул ему и буркнул:

— Здорово, Володя.

Вова машинально кивнул в ответ, даже не глядя на него, и прошел через турникет, приложив карточку.

Поднялся на свой этаж. Офис был еще пуст. Вова вошел, закрыл за собой дверь, и с облегчением, почти физическим, выдохнул. В этом пространстве, где не было посторонних, можно было хотя бы на пару минут побыть в тишине. Тишине, которая, впрочем, угнетала так же, как и шум.

Он прошел к своему столу — невзрачному, серому, заставленному бумагами, стикерами и папками. Стол, который он ненавидел со всей своей молодой, но уже уставшей душой. Включил кофемашину, слушая привычный гул и шипение, пока старый аппарат наливал в чашку жидкий, отдающий кислинкой напиток. Включил компьютер, бессмысленно таращась на загрузочный экран.

Затем он начал клиентов обзвон. Скучные, механические разговоры, один похожий на другой. Словно запись заезженной пластинки, которую прокручивали в сотый раз.

К десяти с опозданием офис начал потихоньку заполняться. Заходили коллеги, какие-то сонные, хмурые, а другие, наоборот, улыбались, были при параде, выглядели невероятно бодрыми, словно выиграли в лотерею. Они переговаривались, смеялись, обсуждали что-то с неподдельным воодушевлением. Вова с недоумением косился на них, чувствуя себя лишним и каким-то не вписывающимся в эту атмосферу праздничной суеты.

А потом, ближе к обеду, ему напомнила начальница отдела — Людмила Юрьевна, строгая женщина лет пятидесяти с вечной укладкой и идеальным маникюром.

— Владимир, ты не забыл? Сегодня же день рождения компании, — сказала она, чуть наклонив голову, и в ее голосе звучало легкое удивление от того, что кто-то мог об этом забыть. — В честь этого начальство выделило деньги. Будет скромный корпоратив, прямо здесь, в офисе. Ты остаешься?

Вова сглотнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Ему не хотелось никуда идти, ни с кем разговаривать, ничего отмечать. Но он понимал, что отказаться будет неловко. Да и машинально сказал:

— Да, конечно, остаюсь. Спасибо.

Людмила Юрьевна довольно кивнула и отошла. Вова вздохнул, повернулся к монитору и снова уставился на пустой список контактов. День тянулся мучительно медленно. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Время от времени кто-то заходил в его отдел, обсуждая планы на вечер, и он только машинально кивал, стараясь держать лицо, не показывая, как сильно ему на все это наплевать.

Ближе к вечеру, около половины седьмого, начальник отдела объявил, что рабочий день окончен. Все зашумели, засобирались. Кто-то побежал переодеваться, кто-то сразу потянулся в ту самую большую переговорную, где уже стояли столы с закусками и скромным набором напитков.

Вова медленно допил остывший кофе и поднялся. Он прошел в общий зал, где уже собралось человек двадцать. Свет был приглушен, играла негромкая музыка. Кто-то уже наливал себе шампанское, кто-то с аппетитом уплетал бутерброды. Вова взял в руки маленький пластиковый стаканчик, налил себе чего-то темного — коньяк или виски, он не разобрал, — и бесцельно стоял у окна, глядя, как за стеклом медленно гаснет питерский вечер, разливая по небу акварельные краски заката.

Разговоры текли мимо него, как вода. Кто-то обсуждал отпуск, кто-то — новую машину, кто-то — политические новости. Вова просто стоял, слушал этот гул, чувствуя себя невидимым, прозрачным, словно его здесь и не было.

Через сорок минут, когда он уже почти привык к этому шуму, нервы его сдали окончательно. Ему хотелось глотнуть чего-то крепкого, чтобы заглушить эту внутреннюю пустоту, и он с какой-то обреченной решимостью налег на алкоголь. Пил быстро, почти не чувствуя вкуса. Один стаканчик, второй, третий. Разговоры вокруг стали казаться громче, цвета — ярче. Тело налилось приятной тяжестью, и Вова почувствовал, как внутри него, в глубине души, зажглась маленькая искра. Слабая, но живая.

К девяти вечера большинство коллег уже разошлись по домам, кто-то вызвал такси, кто-то уехал с мужьями и женами. Офис опустел, осталась лишь небольшая кучка людей, человек шесть-семь. Они что-то оживленно обсуждали, и вдруг кто-то предложил:

— А чего мы тут сидим? Давайте в бар завалим!

Вова, который уже потерял контроль над ситуацией и плыл по течению, неожиданно для самого себя подошел к этой компании. Он не знал этих парней. Просто лица, мелькавшие иногда в коридоре. Но сейчас это было неважно. Важно было, чтобы шум не прекращался, чтобы музыка играла, чтобы в ушах звенели голоса, заглушающие внутреннюю тишину.

Он поехал с ними. До ночи они сидели в каком-то полуподвальном баре, где было душно и накурено, играл тяжелый рок, а бармен с татуировками на лице улыбался им через засаленную стойку. Вова пил, смеялся с чужих шуток, чувствуя себя чужим даже здесь. К полуночи большая часть компании снова разъехалась, и Вова остался один. Телефон, который он достал из кармана, чтобы заказать такси, мертво уставился на него черным экраном. Батарея села.

Он выругался сквозь зубы, тяжело поднялся с табурета и, покачиваясь, вышел на улицу. Ночь обожгла его лицо холодным ветром, и он, пошатываясь, побрел в сторону дома. Путь был долгим. Около трех часов ночи, уже едва держась на ногах и чувствуя, как каждый шаг отдается в голове острой, пульсирующей болью, он доплелся до своей парадной. Дверь со скрипом отворилась, и он, держась за стену, начал подниматься по лестнице на пятый этаж.

В голове гудело. Мысли путались, превращаясь в один сплошной, липкий ком. Он даже не помнил, как вошел в квартиру, как захлопнул за собой дверь. Помнил только одно: нужно в ванную. Умыться. Прийти в себя.

Он толкнул дверь, не глядя, нашарил рукой выключатель, и тут его взгляд упал на зеркало. И в этом зеркале, по ту сторону стекла, в этой же самой, но другой ванной, стоял парень. Наглый, с сальной ухмылкой. Влад.

Вова замер, чувствуя, как внутри него все холодеет. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Ненависть, страх, отчаяние — все смешалось в один огненный шар, ударивший в голову. Он не знал, что делает. Он просто хотел, чтобы это кончилось. Чтобы он исчез. Чтобы этот парень с его бесконечными вечеринками и беззаботной улыбкой перестал существовать в его реальности.

Шатаясь, он подошел к ванне. Открыл кран с холодной водой. Вода хлынула мощным, стремительным потоком, наполняя ванну, и он, не раздеваясь, в джинсах и футболке, шагнул в эту ледяную жижу. Он сел на дно, чувствуя, как обжигающий холод пробирает до костей. Зажмурился. А потом, не раздумывая, нырнул под воду с головой.