мфш сталкер:3

Калюка не мог просто сидеть и ждать, пока Вова ответит на его подарки. Ему нужно было быть ближе. Намного ближе. Он начал следить за ним — сначала по-лёгкому, просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

Он установил на новый телефон, который подарил Вове, программу для отслеживания местоположения. Легко, в несколько кликов. Он просто хотел знать, где его мальчик, чтобы быть рядом, если что-то случится. Это ведь нормально, когда человек, который тебя любит, хочет знать, что ты в безопасности?

Он начал проезжать мимо колледжа, когда Буянов выходил с занятий. Он парковался в соседнем переулке, выключал двигатель и смотрел через лобовое стекло, как Вова идёт по улице, как поправляет рюкзак, как останавливается на переходе. Он любовался каждым его движением — как Вова поворачивает голову, когда слышит что-то интересное, как улыбается одногруппникам своей робкой улыбкой, как поправляет светлые волосы, упавшие на лоб.

Однажды Влад поехал за ним до самого дома. Он остановился напротив хрущёвки и смотрел, как Вова входит в подъезд. Он знал, что его комната выходит на двор, и он мог видеть свет в его окне из машины. Он сидел так целый вечер, просто глядя на тёплый жёлтый свет, который горел в комнате его любимого мальчика.

Он начал замечать детали, о которых не знал никто. Вова носит кроссовки с красными шнурками. Вова любит чай с мёдом — он покупает мёд в одной и той же палатке на рынке. Вова чаще всего выходит из дома в девять утра, возвращается в три часа дня, а вечером гуляет с собакой соседей — чёрным лабрадором по кличке Рекс.

Влад знал, что Рекс любит, когда его чешут за ухом. Он знал, что Вова иногда читает комиксы в сквере на скамейке, и он любит садиться спиной к фонтану. Он знал, что Вова часто задумчиво смотрит в одну точку, покусывая губу, и тогда его зелёные глаза становятся ещё больше.

Калюка не осознавал, насколько это пугающе. Он думал, что это и есть любовь. Он думал, что забота — это знать всё о человеке. Он не понимал, что переступил все возможные границы.

Он посылал Вове сообщения с неизвестных номеров, которые менял каждые несколько дней. Он писал: "Ты сегодня грустный. Что случилось?", "Я видел, как ты смеялся с другом. Я люблю, когда ты смеёшься", "Ты кашлял сегодня утром. Береги себя, прошу". Он искренне думал, что это проявление заботы. Он не знал, что Вова читает эти сообщения в холодном поту, сжимая телефон трясущимися руками.

Он просыпался по ночам и открывал приложение слежения, чтобы убедиться, что Вова в безопасности, что он спит дома. Он смотрел на светящуюся точку на карте и чувствовал себя счастливым — его мальчик рядом, он в безопасности, он под защитой.

---

Вова сидел в тёмной кухне, прижав колени к груди, и смотрел на экран дешёвого телефона. Его трясло. Он уже не спал третьи сутки. Каждый звук за окном, каждый шаг на лестнице, каждая проезжающая машина — всё это был сигнал опасности. Он боялся открывать дверь. Он боялся смотреть в окно. Он боялся даже дышать, потому что казалось, что кто-то следит за каждым его вдохом.

Подарки продолжали приходить. Они заполнили всю квартиру. Цветы вяли, разлагаясь, смешивая свой сладкий запах с запахом плесени. Игрушки смотрели пустыми глазами из каждого угла. Одежда, которую он ни разу не надел, лежала на полу, потому что шкафы были забиты. Он перестал прикасаться к вещам, которые ещё оставались в комнате. Ему казалось, что на каждой из них чужая любовь, которая душила его, не давая дышать.

Но самым страшным были записки. Они становились всё личнее. Вчера пришла новая, с упаковкой очередного набора дорогого чая:

«Я заметил, что ты любишь зелёный чай с жасмином. Я купил тебе самый лучший. Пей его, и думай обо мне».

Вова закричал. Он схватил коробку с чаем и швырнул её в стену. Она разбилась, и по полу рассыпались золотистые листья. Он упал на колени и заплакал, глядя на этот чай, который кто-то выбирал специально для него. Кто-то, кто наблюдал за ним так долго, что узнал его привычки. Его вкусы. Его жизнь.

Он больше не мог. Он не мог жить в этом страхе, не мог каждый день ждать новой посылки, не мог просыпаться и думать о том, что сегодня ему снова что-то пришлют. Он боялся, что однажды это перестанет быть просто подарками. Что однажды он получит что-то, что разрушит его окончательно.

И тогда он решил. Он должен кому-то рассказать. Он должен попросить помощи.

Он думал о полиции, но в их районе к этому относились наплевательски. Он думал о родителях, но они не поверят. Он думал о Кирилле, но тот только посмеётся. Единственный, кто мог помочь — Влад Калюка. Влиятельный, богатый, с деньгами и связями. Он мог защитить.

Вова взял телефон, нашёл номер Влада в списке контактов брата и начал писать. Пальцы дрожали так сильно, что он с трудом попадал по клавишам. Он переписывал сообщение раз за разом, стирал, начинал заново. Плакал, снова писал. Наконец, собрав остатки мужества, он отправил длинный, сбивчивый текст:

«Влад извинитк радм бога что беспокоб. Мне больше не к комк обратитьсч, честно. Я знпю что у вас своих дел многр но я просто нк знаю что мнк делать. Менч ктото преследукт. Следмт за мноц, присылает вещм,звонит пр ночам. Он знает чтр я люблб что я делаю когдп я выхожк из дома. Я боюст за своб жизнь и за семью. Вы ведб можете помрчь? У впс есть деньгм, связи, охранп. Спаситк меня, пожалуцстп».

Он отправил сообщение и уронил телефон на пол. Мальчик сидел в темноте и ждал ответа, чувствуя, как его тело покрывается холодным потом. Вова боялся, что Влад просто проигнорирует его. Или что он посмеётся над ним, как Кирилл.

Но Калюка ответил почти сразу:

«Малыш, успокойся, я всё решу. Завтра я приеду и мы со всем разберёмся. Я найду того, кто тебя пугает, обещаю. Ты брат Кирилла, и ваша безопасность для меня имеет особую важность».

Влад сидел в своём пентхаусе и перечитывал сообщение Вовы снова и снова. В его груди разливалась ярость. Такая горячая, что он чувствовал, как кровь бурлит в жилах. Какая-то тварь осмелилась запугать его мальчика! Кто-то следил за ним, присылал ему вещи, звонил! Влад стиснул зубы, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он найдёт этого человека. Он уничтожит его. Он сделает всё, чтобы Вова больше никогда не боялся.

Буянов, всё ещё сидя на полу кухни, выдохнул с облегчением. Он не знал, сможет ли Влад действительно помочь, но он так хотел в это верить. Он держался за эту надежду, как утопающий за соломинку.

Но Калюка не приехал. На следующий день Вова просидел у двери с утра до вечера, вслушиваясь в каждый шаг на лестнице. Курьеры продолжали приносить посылки, но он даже не открывал их, отодвигал ногой в угол. Он ждал Влада.

Тот не пришёл. Не позвонил. Не написал.

---

В тот самый вечер, когда Буянов отправил сообщение, родители Влада ворвались в его пентхаус. Они были бледны от ярости, их лица перекошены гневом, глаза горели ледяным огнём. Целых полгода они собирали на него компромат — фотографии, скриншоты переписок, отчёты детективов, видео его ночных гонок по городу.

— Ты — позор нашей семьи! — орал отец. — Ты думаешь, деньги дают тебе право творить беспредел? Ты разрушаешь мою репутацию!

Мать рыдала, вцепившись в пиджак мужа. Ей было плевать на его чувства, на его одержимость, на его любовь. Её заботили только деньги и бизнес.

Влада лишили всего. Карт, телефонов, интернета. Заперли в загородном доме, поставили охранников у дверей. Дали только кнопочный телефон для связи с семьёй.

Влад метался по комнате, как загнанный зверь. Он бил кулаками в стены, разбивал вазы, опрокидывал стулья. Он кричал, пока не сорвал голос. Но охранники стояли на своих местах, непоколебимые, как скалы.

Он не мог связаться с Вовой. Он не мог предупредить его. Он не мог приехать и защитить его.

"Он ждёт меня, — шептал Влад, лёжа на полу в разбитой комнате. — Он верит мне. Он думает, что я приду. А я сижу здесь, в этой клетке, как животное. Я должен вырваться. Я должен спасти его".

Он лежал на полу, смотрел в потолок и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Он не знал, что Вова уже бежит от него. Он не понимал, что сам является тем чудовищем, которое преследует его мальчика.

---

Он сбежал на третью ночь.

Подкупил охранника, использовал старые связи, заплатил огромную сумму. Выбрался через чёрный ход, прыгнул в такси и назвал адрес хрущёвки.

Но Вовы там уже не было.

Кирилл ответил сонным голосом:

— Вова? А он ушёл. На трассу. К тётке в область. Сказал, что ему страшно, что он больше не может здесь находиться.

Влад не помнил, как выбежал из квартиры друга. Он сел за руль своей машины, которую успел забрать с парковки, и нажал на газ. Он гнал по загородной трассе, вглядываясь в темноту, высматривая светловолосую голову, маленькую фигуру в старой куртке.

И тогда он увидел её. Машину на встречной полосе, которая мчалась на огромной скорости. И в свете фар — фигуру на обочине. 

Влад нажал на тормоз, но было поздно. Чужая машина с силой врезалась в человека на краю дороги. Удар. Грохот. Тело, подброшенное в воздух, как тряпичная кукла.

Он выскочил из машины, побежал, упал, встал, побежал снова. Он влетел на колени в канаву, в грязь, в листья, в кровь. Он схватил его, прижал к груди. Мокрые светлые волосы. Закрытые зелёные глаза.

— Вова! — кричал он, захлёбываясь слезами. — Вова! Очнись! Прошу тебя! Я здесь! Я приехал! Я обещал защитить тебя! Не уходи! Не оставляй меня!

Но зелёные глаза смотрели в пустое небо, на котором не было ни одной звезды.

---

Три дня. Три дня Влад не спал, не ел, не говорил. Он сидел в своей пустой квартире, глядя на стену, и в голове его билась одна-единственная мысль, от которой всё внутри сжималось в ледяной ком: Вовы больше нет. Он не мог в это поверить. Не хотел. Ему казалось, что сейчас зазвонит телефон, и он услышит его голос — робкий, тихий, с лёгкой хрипотцой. Он проверил телефон — пусто. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.

Влад метался по комнате, как зверь в клетке, не находя себе места. Он пил воду, чтобы не умереть от обезвоживания, но кусок в горло не лез. Он смотрел в окно на загородный пейзаж, но не видел ни деревьев, ни неба — только пустоту. Он прокручивал в голове последние дни снова и снова, пытаясь найти момент, где он мог что-то изменить, что-то исправить. Но не находил. Его мальчик ушёл. Навсегда.

Он не помнил, как попал в зал прощания. Кто-то из охранников передал ему адрес, кто-то из знакомых помог добраться. Он шёл, не чувствуя ног, не слыша окружающих звуков. Перед глазами стояла только одна картина — мокрая трасса, свет фар, летящее в воздухе тело. Он закрывал глаза, но видел это снова и снова.

Зал был маленьким, дешёвым, с облупившейся краской на стенах и дешёвыми венками у входа. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, приторным — тем запахом, который всегда сопровождает смерть в таких местах. В углу стоял закрытый гроб из тёмного дерева. Влад смотрел на него, и его сердце пропускало удар за ударом.

Он подошёл ближе, сел на стоящий рядом стул, и замер.

В гробу лежал Вова. Его Вова. Но он не мог его увидеть — крышка была закрыта. Родители запретили открывать, сказали, что тело слишком изуродовано, что никто не должен видеть его таким. Влад хотел спорить, хотел кричать, требовать, но слова застряли в горле. Он просто сидел и смотрел на деревянную крышку, представляя под ней знакомое лицо. Аккуратный носик, чуть вздёрнутый. Пухлые губы, которые он так и не поцеловал. Светлые волосы, которые он хотел гладить бесконечно. Зелёные глаза, которые больше никогда не посмотрят на него.

Влад молчал. Он не плакал, не говорил, не шевелился. Он просто сидел, положив руки на колени, и смотрел перед собой.

Он не понимал, что произошло. Он не понимал, как его мальчик, его чистый, светлый мальчик, мог оказаться на той трассе в ту ночь. Он не понимал, почему Вова ушёл из дома, почему не дождался его, почему не поверил в его защиту. Ведь Влад обещал, что всё будет хорошо. Он обещал спасти его. И он бы спас, если бы смог вырваться. Если бы родители не заперли его. Если бы…

Но он не знал главного. Он не знал, что всё это время преследовал Вову сам. Он не знал, что подарки, которые он отправлял с такой любовью, с такой искренней нежностью, пугали Вову до тошноты. Он не знал, что его записки, его цветы, его игрушки стали для Вовы кошмаром. Он не знал, что Вова бежал от него, от его одержимости, от его любви, которая казалась ему преследованием.

Он не знал. И не мог знать. Потому что в его голове всё было иначе. Для него подарки были проявлением заботы, слежка — желанием быть рядом, сообщения — попыткой показать, что он думает о Вове каждую секунду. Он был искренен. Он был чист в своих намерениях. Он любил — так, как умел.

Но он не видел разницы между любовью и одержимостью. Между заботой и вторжением. Между желанием быть рядом и желанием контролировать.

Влад сидел у гроба и молчал. Он пытался понять, почему мир так жесток, почему у него отняли самое дорогое. Он проклинал судьбу, проклинал время, проклинал ту машину, которая сбила Вову. Но он ни разу не подумал о себе. Ни разу не вспомнил о подарках, о слежке, о сообщениях.

В его голове это были отдельные истории. Он — тот, кто любил. И неизвестный преследователь — тот, кто пугал. Он не мог соединить эти две линии, не мог понять, что это он и есть тот самый преследователь. Потому что его любовь казалась ему правильной, настоящей, единственно возможной.

Он гладил рукой деревянную крышку гроба и не слышал тишины вокруг. Он смотрел на тёмное дерево и видел зелёные глаза, которые смотрели на него с той самой крыльца в осенний вечер. Он хотел бы коснуться лица Вовы, погладить по светлым волосам, сказать, как сильно он его любит. Но между ними была деревянная преграда — и вечная тишина.

Влад не знал, сколько он так просидел. Час, два, четыре. Он потерял счёт времени. В зал заходили люди, смотрели на него с недоумением, но он не видел их. Он слышал чьи-то голоса, чьи-то шаги, но они доносились откуда-то издалека, как будто через толщу воды. Он был в другом мире — мире, где существовал только он и Вова. Только он и его потеря.

Влад сидел у закрытого гроба, не веря, не понимая, не принимая. В его голове продолжала жить надежда — глупая, детская, нелепая — что сейчас всё это закончится, что он проснётся, что Вова откроет глаза и улыбнётся ему своей робкой, тёплой улыбкой.

Но Вова не улыбнулся. Он лежал под деревянной крышкой, холодный, неподвижный, вечный. А Влад всё ждал, всё надеялся, всё не понимал, что именно его любовь стала той самой тенью, от которой его мальчик бежал в ночь, чтобы никогда не вернуться.