memories past the rib cage

cw: насилие / смерть
ранхены.

Трое из пяти должны заплатить, но среди провинившихся один заслуживает гораздо больше, чем смерть. Второе — освобождение ото всех жизненных тягостей, и ты точно не хочешь преподносить своему врагу такой подарок судьбы. Когда-то вы были близки как никто другой. На месте вашей дружбы остался один лишь пепел, а ты думаешь лишь о том, как поскорее исчезнуть вместе с этой болью.

Ты прибыл вместе с острым мечом, а ‘Даньхен’ оказался слишком слабым, чтобы одолеть тебя на этот раз; возможно, на то была особенная причина, но стараешься не задумываться о лишних пустяках, не сводить взгляда с цели. Полностью беспомощный, связанный и уязвимый – разве он сможет что-то сделать? Ты ощущаешь себя неправильно, ограничивая волю того, кто всегда дрался с тобой на равных.

— Ты давно уже отомстил, когда возродил мои воспоминания, Инсин. — Знает, где ударить тебя сильнее; зла тебе не хочет — слова выстреливают из него нечаянно, но ранят твоё зачерствевшее сердце, давно похороненное на кладбище изобилия. Всякий раз, как ты пытаешься вспомнить своё прошлое, фокусируешься лишь на одной детали — на нём, названном фальшивым именем. Осталась ли внутри этого самозванца та частичка Пожирателя Луны, которого ты когда-то знал; который был дороже своей непродолжительной жизни?

Ты молчишь, подходишь ближе к предателю: руки мужчины связаны цепями за спиной, но ноги свободны – он не пытается освободиться, смирившись со своим наказанием. Может, Даньхен хочет умереть, как и ты? Может, ему действительно жаль – он проклял тебя на вечные мучения ради любви, и тогда ты сломался; теперь ты возжелал сломать его в ответ. Весь побитый, вымазанный в крови, твой бывший возлюбленный… Вы даже не подозревали, что жизнь может сложиться так.

Ты хватаешь его подбородок двумя пальцами — большим и указательным — и трешь фильтрум подушечкой, стирая засохшую кровь… Выходит паршиво. Тебе противно смотреть на Первопроходца, ведь когда-то вы сражались спина к спине, а теперь глядите с враждой во взглядах. Ты ненавидишь его, но продолжаешь искать сквозь планеты, вселенные и космос — ты нуждаешься в том мужчине, который забрал когда-то твоё сердце.

— Ты – не он, — отвечаешь ты коротко, застревая в мыслях.

Ты задумываешься лишь на мгновение, что, может, его никогда и не существовало? Ты придумал себе всё – и пытаешься преследовать то единственное, что кажется тебе настоящим, ведь сам давно перестал таким быть. Даньхен мотает головой – не врёт.

Способен ли Пожиратель Луны почувствовать боль, с которой ты живёшь веками? Ты проводишь большим пальцем по чужим губам, растирая кровь. Мысли поселились в твоей голове осиным гнездом, не прекращая мешать ни на секунду; ощущение отвратительной, невыносимой усталости крепко держится за тебя, не отпускает.

— Ничего не изменишь, — шепчет он, и тебе кажется всего на мгновение, что ты услышал его. Поднимаешь взгляд, как верный пёс, но перед тобой лишь другой он, и безэмоциональное выражение выдает еле заметное разочарование. Без сомнений, Даньхен замечает это. — Мне жаль.

Тяжёлый вздох – и ладони вдруг оказываются на чужой шее, сжимая её, оба больших пальца на горле. Первопроходец пытается сопротивляться, протестовать, сделать хоть что-нибудь, но задыхается только больше (эта тяга к жизни тебе не знакома, но она отзывается отдаленными чувствами где-то на уровне груди). Ты бы хотел оказаться на его месте, чтобы умереть.

Кажется, воздух из лёгких мужчины удалось вытеснить – он захлебывается в собственной слюне, не сводя с тебя взгляда. Даньфен тоже смотрел смерти прямо в глаза. Ты стискиваешь чужое горло сильнее: зубы стискиваешь от злости, а вены на руках напрягаются, надуваясь. Осталось немного… Лицо Первопроходца краснеет, металлические цепи звенят от судороги, вызванной организмом в попытке сбежать. Неужели он так хочет жить? Ты вспоминаешь его новых близких, семью… Вы ведь тоже были его семьей, но теперь ничего не значите.

Хочешь злиться, но силы покидают тебя, как только воспоминания нахлынивают новой волной – бурная морская вода смывает за собой весь гнев, и ты сдаешься. Ладони ослабевают, и ты продолжаешь глядеть пустым взглядом в живые глаза напротив. Сильный кашель пробивает горло пленника, заставляя его согнуться пополам, насколько позволяет цепь. Не позволяешь расслабиться: сжимаешь темные волосы в кулаке и тянешь вверх – он смотрит на тебя расфокусированным взглядом с расширенными зрачками и приоткрытым ртом, пытаясь словить воздух. Свободная ладонь ложится на щеку врага, большой палец обводит контур скулы овальными движениями, медленно спускаясь ниже, чтобы очертить линию челюсти. Каждое движение было обременено тяжестью, заправленной сиропом под именем усталости; ты обречён, но Даньфен крепко схватился зубами за новую жизнь — вы запредельно разные.

Ты изнемождено соприкасаешься лбом о чужой, прикрывая глаза. Ладонь, нынче схватившая копну волос, теперь покоилась снизу, на холодной земле. Ты продолжаешь гладить щёку пленника пальцем; трёшься носом о вторую щёку, позволяя запаху бывшего возлюбленного поселиться в твоих лёгких навеки – никогда не забудешь его, даже если боль поглотит тебя целиком. Немного ниже – и ты уже вгрызаешься зубами в губу обреченного, стискивая до крови и оттягивая. Не помнишь, как целовать – и не хочешь.

Цепи за спиной Первопроходца снова позвякивают, но в разы тише предыдущего, почти скрытно. Ты обезоруживаешь себя, укладывая вторую ладонь на затылок Даньхена, и зарываешься в тёмные волосы.

…Ты хрипишь, когда лязг металла оглушает тебя, а тело пробивает сильная дрожь – настоящая боль, которую способна заглушить только смерть. Ты знаешь, что никогда не сможешь освободиться от мары, накопленной в твоих лёгких чёрным углём. Ты задыхаешься, но продолжаешь жить; существовать. Но всего на мгновение ты можешь позволить себе ощутить темноту в глазах и охладевшие виски. Тихий смешок – вот чем ты одариваешь своего врага и спасителя в одном лице. Наверное, Даньхен не улыбается, но он точно улыбнулся бы тебе в ответ.