мелодия

Дождь разбивался о стекло, словно кто-то бросал в окно пригоршни стеклянных бусин. В гостиной царил полумрак, и только гирлянда, которую Джисон так и не снял после Нового года, рассыпала по стенам теплые золотистые искры.

Феликс лежал на диване, свернувшись в позе, которую Джисон про себя называл «маленький креветочный эмбрион». Тонкие пальцы судорожно сжимали край серой толстовки — не своей, никогда не своей, только его, только альфы. Феликс прижимал ее к лицу и дышал. Рвано. Глубоко. Отчаянно.

Запах выветривался. Джисон ушел в студию всего на четыре часа, но для обостренного беременностью обоняния Феликса этого хватило, чтобы мир начал терять краски и безопасность. Чтобы внутри поселилась крошечная, иррациональная паника: а вдруг он не вернется? А вдруг что-то случится? Вдруг его альфа устал, вдруг ему надоело, вдруг Феликс стал слишком...

Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел.

Феликс вздрогнул всем телом, и ребенок внутри тут же отозвался беспокойным толчком, словно почувствовал состояние омеги. Слезы, которые Феликс сдерживал последние полчаса, беззвучно потекли по щекам. Он не мог объяснить почему. Гормоны? Страх? Всепоглощающая, нечеловеческая любовь, от которой некуда деться?

Джисон вошел в гостиную и замер.

Его сердце физически сжалось в груди, потом рухнуло куда-то вниз, в желудок, и разбилось на тысячу осколков. Феликс — его солнечный, его веснушчатый, его невероятный Феликс — лежал и плакал, беззвучно вздрагивая плечами, вжимаясь лицом в его толстовку. И пахло от него... больно. Горько. Тревожно.

— Ликс... — выдохнул Джисон, и его собственный голос дрогнул, предательски сорвался. — Родной мой, ты чего?

Он в три шага пересек комнату и упал на колени перед диваном. Не сел, не прилег рядом — упал. Как перед алтарем. Схватил ледяные пальцы Феликса в свои горячие ладони и начал судорожно целовать каждую костяшку, каждую подушечку. Вдыхал его запах и с ужасом понимал, как сильно тот изменился за эти часы разлуки.

— Прости, прости меня, маленький, — забормотал он, покрывая поцелуями мокрые щеки, соленые губы, трепещущие веки. — Задержался, дурак, надо было позвонить, надо было...

— Я думал... — голос Феликса был тонким, надломленным, как первый лед на луже. — Я не знаю, что я думал. Мне просто стало так страшно, Джи. Так пусто.

Джисон залез на диван, не разуваясь, наплевав на мокрую от дождя куртку. Он обхватил Феликса целиком, вбирая в себя, вжимая в грудь с такой силой, словно хотел вплавить в собственные ребра. Спрятать. Укрыть от всего мира, включая собственные гормоны омеги и дурацкие мысли.

— Я здесь, — шептал он в макушку, и его голос вибрировал, как натянутая струна. — Я всегда здесь. Я никуда. Слышишь? Ни-ку-да.

Феликс судорожно всхлипнул и уткнулся носом в шею альфы — туда, где под кожей бился пульс, где запах был самым сильным, самым настоящим. Кожа к коже, сердце к сердцу.

И в этот момент их ребенок толкнулся снова. Сильно. Отчетливо. Прямо в живот Джисона, потому что Феликс прижимался к нему слишком тесно.

Джисон замер. А потом из его горла вырвался звук — наполовину смех, наполовину всхлип. Он опустил ладонь на живот Феликса, погладил, и почувствовал ответное движение.

— Наш маленький Бокки стучится, — прошептал он дрожащими губами в висок омеги. — Говорит: «Папа-альфа, не расстраивай моего омегу, а то я выйду и надаю тебе по заднице».

Феликс тихо, сквозь слезы, рассмеялся. Этот смех был похож на первый солнечный луч после затяжного ливня.

— Он говорит: «Обними его крепче».

— Крепче некуда, — выдохнул Джисон, и по его собственным щекам наконец потекли слезы, которые он сдерживал с того самого момента, как увидел съежившуюся фигурку на диване. — Я держу, Ликс. Я держу вас обоих. И не отпущу. Никогда. Даже когда ты родишь и скажешь, что я надоел тебе до чертиков — не отпущу. Приклеюсь. Стану твоим вторым свитером.

— Ты и так мой свитер, — пробормотал Феликс, шмыгая носом. Он наконец расслабился в кольце рук Джисона, позволяя теплу и запаху альфы заполнить каждую пору, каждую клеточку. — Ты моя кожа, Джи. Ты не представляешь... — он запнулся, подбирая слова. — Когда тебя нет, я будто дышать разучиваюсь.

Джисон зажмурился, и новая порция слез скатилась по его щекам. Он не знал, что можно любить так сильно. Что можно чувствовать чужую боль острее своей. Что беременность его омеги станет для него самого таким оголенным нервом.

— Тогда я больше не уйду, — сказал он хрипло. — Завтра куплю оборудование и перенесу студию в спальню. Буду писать биты, пока ты спишь. В наушниках. Чтобы не разбудить. Но чтобы ты слышал мое сердце.

— Это глупо, — улыбнулся Феликс, вытирая лицо о его промокшую куртку.

— Это любовь, — ответил Джисон. — А она всегда немножко глупая.

Он начал раскачиваться — медленно, ритмично, убаюкивая. И тихо запел. Не песню, а просто мелодию, которая рождалась где-то в груди, в том самом месте, где жила его альфа-сущность. Мелодию защиты. Мелодию дома.

И Феликс наконец закрыл глаза — без страха, без тревоги. Потому что мир снова обрел краски. Потому что его альфа был рядом, и его запах окутывал, как самое надежное одеяло. Потому что их ребенок внутри довольно затих, слушая папину колыбельную.

Дождь за окном все еще шел, но теперь он звучал не как угроза, а как музыка. Аккомпанемент к их общему, на троих, сердцебиению.