маленьковое

– Андрюх, Андрюш, пожалуйста, ну пожа-алуйста, – Маша трепыхается в его руках как маленькая заполошная птичка, елозит, трется спиной о стену, недовольно ерзает, когда камень касается лопаток и подаётся вперед; Андрей обхватывает ее крепче, вжимает в себя, Маша безотчетно подаётся навстречу, гортанно стонет, беспомощно всхлипывает в поцелуй. Руки Андрея на её талии, руки Андрея под её юбкой, руки Андрея совершают множество хаотичных движений, Маша уже даже перестала считать их (дурацкая, идиотская, никому не нужная привычка), её плавит, её трясёт, она еле стоит, и если она ещё не сползла по стенке, то это исключительно из-за того, что её держит Андрей.

Андрея мажет с неистовой силой. Маша на концертах – дикая, неудержимая, в глазах пляшут черти, энергия брызжет во все стороны, как лесной пожар, как эпидемия – заряжает всех вокруг себя, имеет толпу во всех позах и поверхностях, весь зал принадлежит ей, стоит только бросить взгляд. А вот Маша вне сцены: высокая, нескладная, поджарая как борзая, топорщится во все стороны острыми локтями, коленками, сутулится, голову в плечи вжимает и вперёд наклоняет, будто ещё немного, и кинется в драку. Смешная Маша, неловкая, громогласная, немножко похабная, дерзкая. Его Маша. Сейчас, во всяком случае.

Он разрывает поцелуй, тяжело дышит куда-то рядом, целует невесомо мочку уха, скользит губами по шее, запускает руки под футболку (Машку ощутимо колотит, по голой спине вереница мурашек), касается нежно маленьких, острых грудок, пропускает соски между пальцами, спускается к животу вниз... а потом с ужасом понимает одну очень простую вещь. И останавливается.

Маху трясёт. Не от возбуждения, не от предвкушения, нет – он сто раз видел её перед концертами. Её_просто_трясёт. Мелкой-мелкой, обреченной какой-то дрожью, которая ничего общего с желанием не имеет.

– Маша? – шепчет он тихо-тихо, и она замирает. – Что такое?..

Маша молчит, тяжело дышит, будто стометровку пробежала. И тут делает совсем неожиданную вещь – горько, обреченно всхлипывает, да так, что у Андрея обрывается сердце.

– Машенька, ну ты чего? – ужас накатывает запоздалой волной, копошится где–то в районе диафрагмы: неужели обидел? Вдруг больно сделал? Или против воли пошел?! Машка ведь первая была - прижала его к стене, а потом... – Что-то не так? Ты не хочешь? Или я тебе больно сделал?

Машка всхлипывает ещё раз, и закрывает лицо руками, тычась Андрею в грудь. Ему непонятно, ему даже страшно – Машка такая никогда в жизни не была! Что-то перемкнуло в ней с этими всеми поцелуями, иначе объяснить не получается. Он растерянно пытается отвести руки от ее лица – и натыкается на мокрые, горящие глаза.

– Ты ведь пья-аный, – шепчет она и смотрит на него. – Это все не взаправду. Так не бывает. Завтра ты протрезвеешь, а между нами все будет по–прежнему. Я… не могу… не смогу изображать, что ничего не было, понимаешь, да? Ты все забудешь, а я-то…

Андрей смеется с заметным облегчением. Она, глупая, так ничего и не поняла – в том числе и то, что он не пьян совсем. Бутылка пива не считается, они его как воду глушат уже довольно много лет.

– К тебе вон другие липнут… лучше чем я, и с зубами целыми, и вообще, - бурчит Машка приглушенно. – Я просто не удержалась, не подумала головой, я же давно, ну…

– Я тоже давно, – шепчет ей Андрей в самое ухо, и Маша поднимает взгляд. – Я с реставрационки еще...по самые уши. Это ты на меня никакого внимания не обращала, вот я и подумал…

– Пиздишь! – обрывает его Машка. – Ну пиздабол же! Почему ты тогда ни разу?! Ни словом, ни взглядом, ё-моё, что я должна была думать?

– Так мне Шурики еще в первый день сказали, что если я тебя обижу, они мне башку оторвут и в жопу засунут, – Андрей разводит руками. – А ты на меня даже не смотрела.

– Вот же козлы вонючие! – шипит Машка и пытается высвободиться. – Ведь все видели и знали, и про меня, и про тебя, и молчали! Я им щас сама бошки в жопу друг другу позапихиваю! Нашли себе аттракцион! Долбоебы!

 – Нет уж, хрена с два! – Андрей снова прижимает Машу к стене, кожа-к-коже, как бы так вплавиться друг в друга, чтобы даже кожа не разделяла больше никогда? – Что ты там говорила про «давно»? Можно подробнее? Я тебя не отпущу, пока не получу ответ, имей в виду.

Маша густо-густо краснеет, и Андрей смеется, обнимая ее вновь.

Осознание того, что теперь он может целовать ее хоть каждый день, не прикрываясь случайностями, алкоголем или чем-то еще, наполняет его воодушевлением, как воздушный шарик – гелием.