маленький Сыщик.

Слепящий луч света прошёлся по светлой коже век, из-за чего голубые глаза вмиг распахнулись, а их владелец двинулся подальше от просвета. Первые пару секунд он не мог разглядеть ни единой вещи, но вскоре сонная слепота прошла и более отчётливо стал виден самолёт. Огромный и разваленный ко всем чертям.

Сам Джон поднялся ещё через пару минут, заметив, что был наполовину прикрыт тяжёлой тканью парашюта, из-за чего становилось еще жарче в и без того душной пустынной местности. Он тут же скинул с себя полотно и, размяв стопы настолько, насколько это было возможно в огромных берцах, встал, после чего принялся осматривать себя. Ни единой ранки или пореза, лишь обсыпанная песком форма с лёгким оттенком размазанной травы, которой Джон испачкался ещё до вылета.

Вокруг царила абсолютная тишина, а в сухом песке нельзя было встретить ни муравья, ни блошку. Здесь было по-настоящему мёртво, так, как бывает лишь после ядерного взрыва. Лишь разбитый кусок металла украшал окрестности пустыни, даже несмотря на свой откровенно печальный вид.

Вдруг за неподвижным силуэтом летающего аппарата что-то шелохнулось, и хотя изначально Ватсону вздумалось, что ему лишь кажется из-за жажды, и надо проверить запасы воды, если они не вытекли на землю после крушения, в секунду неизвестный до того момента объект показался из своего укрытия. Вернее сказать, сначала это была лишь тёмная макушка, а затем, видимо, тоже заметив человека, существо высунулось полностью.

Это был обычный с виду ребёнок, бледнокожий, с мелкими смоляными кудряшками и курносым носиком. Он с непониманием смотрел на военного, а тот – на него. На секунду обоим показалось, что тот, что напротив, абсолютно не умеет говорить, и коммуникацию будет построить очень тяжело, но в тот же момент из их ртов вылетело чуть беспокойное: "Ой".

***

Прошло несколько дней, запасы не подвели Ватсона, и он сам её терял надежды, продолжая чинить двигатель с той профессиональностью, которую имел. Но даже если бы он умничал, здесь его никто бы не осудил, ведь маленький мальчик, что случайно добрёл сюда, и по виду абсолютно не был напуган, не попытался бы его задеть. В глазах его виднелось лишь любопытство – слишком взрослое для его лет, но одновременно по-детски завораживающее.

В самые первые секунды их встречи, казалось, изумился только лётчик, потому что мальчик был совершенно спокоен и вместо удивленного выражения лица или какого-либо вопроса просто заявил:

– Я хочу поисследовать эту штуку! – указывая пальцем на крыло от летательного аппарата, что было одной из самых целых частей.

– Х... Хорошо,– мягко выдавил из себя лётчик,– Только не трогай и не ломай, оно тяжёлое.

С этих фраз и началось знакомство с самым настоящим, честным и правильным ребёнком, которого видел Ватсон, и которого позже в своих мыслях и записях прозвал Маленьким Сыщиком. Тогда же он и зарисовал нового друга:

***

Но однажды между новоиспечёнными знакомыми случился небольшой разлад. Казалось бы, ерунда, кто не ошибается в словах и решениях, но этот конфликт мог напрямую повлиять на следующее количество их встреч – а вернее, их могло и не быть совсем. Ведь Маленький Сыщик рассказал Джону о том, что в этой пустыне он оказался совершенно случайно, потому что пошёл не на ту планету, на которую планировал раньше.

Так Ватсон понял, что мальчик сродни волшебникам или кому-то вроде них, но, как бы то ни было странно, он совершенно заблуждался в этом вопросе, ведь кудрявый мальчишка был всего лишь ребёнком – а дети, как известно, самые глубокомыслящие и интересные люди. Это только кажется, что взрослые со своими витками философии и нелепыми цифрами могут раскрыть тайну вселенной, но на деле же это могут сделать только дети. В них нет той порочности, что часто присутствует во взрослых людях, и потому их мозг чист для новых открытий и свершений.

И однажды хрупкий мир их дружбы пошатнулся. Ватсон записывал какие-то рассчёты, что считал ещё с детства глупостью, но в его работе без них было бы не обойтись, а для починки двигателя сейчас – тем более. Вдруг Маленький Сыщик появился у него из-за спины и, заметив новые для себя вещи – перьевую ручку и бумагу –, но поняв, что ими можно рисовать, тут же обошёл лётчика и встал перед ним, начав:

– А можно ты дашь мне эти штуки, а я нарисую то, как я вижу тебя?

Но ответа не последовало, слишком уж сильно Джон был погружён в свои вычисления и составление плана – совсем уж скучной и точно не детской вещи.

– Ну так можно?– ещё раз протянул Маленький Сыщик, но почему-то эта интонация ужасно взбесила Джона и он тут же прикрикнул на малыша:

– Не видишь, я занят более важным делом!– но тут же мужчина понял, насколько же глупо поступил, ведь через секунду доселе светлое и доброе, немного любопытствующее лицо стало хмурее самой тёмной тучи.

– Да что может быть важнее рисунка! Разве ты не хочешь посмотреть, как я вижу тебя и твою душу?– он приостановился, а потом продолжил,– Ты пытаешься уйти от ответа также, как и все остальные взрослые. А ты знаешь, что на моём рисунке ты можешь быть ещё более счастливым, чем сейчас, сидеть у себя дома и рассказывать семье о пустыне и этой штуке, на которой ты прилетел?– после этих слов Маленький Сыщик отвернулся и сказал куда-то в пустоту,– Хочу посмотреть на закат.

Это был почти что единственный случай, когда Маленький Сыщик не ошибся с заходом солнца. Он лишь отошёл на несколько метров и уселся, положив голову на согнутве ноги.

Глуспость, которую совершил лётчик, была настолько неприятной для него самого, что в тот же момент он взял ручку с бумагой, захватил небольшой магнитофончик с диском внутри, после чего направился к мальчику. Тот сидел заплаканный и, возможно, не хотел, чтобы кто-то говорил или сидел с ним сейчас, но Ватсон пересилил себя и подсел к Маленькому Сыщику, молча протянув ему письменные принадлежности.

Но мальчишка обратил внимание и на новый для него предмет, потому указал на него пальцем и спросил, что же это такое, после чего ладонью вытер слёзы:

– А это магнитофон. Сложная штука, но из него музыка играет,– Ватсон вжал кнопку "Play" и из динамиков зазвенел какой-то задорных рок-н-ролл восьмидесятых.

Какое-то спокойствие накрыло всю пустыню разом. И были слышны лишь старая музыка и скрип перьевой ручки о бумагу. Благодать.