маленькая звезда.

Маленькая звезда всегда была одинока.

Маленькая звезда всегда знала – вокруг нее так много других звезд. И самых ярких, и более тусклых, и крохотных, и больших. Маленькая звезда видела их, смеялась с ними, подстраивалась под них, делилась своим сиянием, сияла для других, для всех, кроме себя.

Но маленькая звезда почему-то все равно чувствовала себя самой одинокой в этом мире.

Маленькой звезде было так одиноко, что она жаждала прикосновений, но одновременно их боялась.

Маленькая звезда расплескивала свое сияние, чтобы привлечь остальных, но никого к себе не подпускала.

Маленькая звезда плакала. Проливала свой свет. Тухла, пока не израсходовала себя окончательно.

Телефон требует зарядки и заявляет, что иначе отключится через десять секунд. Скэриэл закрывает заметки.

В них – начало маленькой сказки, которую потом можно рассказывать Биби. Только эта сказка не получит своего хэппи-энда. С другой стороны, почему вообще у сказок должен быть хэппи-энд? Дети, конечно, те еще чувствительные страдальцы, расплачутся, не уснут потом, все дела, но разве не лучше сходу им показать, что ничего и никогда в этой жизни не будет хорошо? Ничего и никогда в этой жизни не идет по плану. И никакого принца на белом коне, который поцелуем решит все проблемы, тоже нет.

Жизнь никогда не имеет хэппи-энда.

Скэриэлу этого никто не рассказал. Но он догадывался сам, потому что никто и не рассказывал обратного. Ему в принципе ничего особо не рассказывали – разве что то, что лучше бы он не рождался, и все вытекающие из этого заявления оскорбления. А их было много. Но терпимо. Он даже не смотрел в глаза. Бесил этим, по лицу получал, без еды оставался. Но не смотрел. Даже когда заставляли.

Эдвард когда-то говорил – любой ребенок заслуживает счастливого детства. Этой неправдоподобной мысли, что впереди еще почти сотня лет жизни и каждый из годов будет счастливым. Эдвард говорил – «мне жаль, что ты пережил это» и «если бы я мог, я бы дал тебе счастливое детство», но Скэриэл не верил, что оно существует. Нет, верил, что оно существует, но не верил, что достоин его сам.

В душе, которая верит в хэппи-энд этой жизни, наверняка будет много нежности. Искренней, может прикрытой, но ее много. Настолько, что едва через края не прет. А может и прет, и Скэриэл подбирал бы каждую каплю с земли, будто побитый пес.

Скэриэл хотел, чтобы Джером был той душой, и учил его быть таким, но Джером все равно не стал его целиком. Не стал, хотя был – а потом увидел всю жизнь. Не заглянул только в будущее, но ему было достаточно настоящего, чтобы тоже убедиться – хэппи-энда не существует.

Джером растерял всю свою нежность. А может быть просто спрятал, закопал в душе поглубже, расцарапал все, а потом тщательно замаскировал, чтобы никто не знал, что именно под этими шрамами и хранится все то нежное, что он так хотел бы выплеснуть. Что эти шрамы в принципе существуют – нечего кому-то показывать свои слабости.

Скэриэл хотел, чтобы Джерома его нежность обнимала своими большими мягкими крыльями, но того, что у него осталось, не хватало даже на пару перьев.

Может будет лучше, если он прямо сейчас прыгнет в воду? Прямо в реку, которая где-то под мостом течет, под самыми ногами – достаточно взгляд опустить, задумчиво покачнуться и полететь, надеясь, что крылья сами как-нибудь отрастут, и зная, что этого не произойдет даже на пороге смерти. Как говорится, мечтать не вредно, но Скэриэл не хочет мечтать. Он хочет крылья, такие же, как у людей вокруг, но дьявол шепчет ему на ухо, что те, что у него были, он ободрал сам – новые перья в плоть не вставить, сколько ее не раздирай, не приживутся, загноятся, доведут до полусмерти для начала, а потом еще раз, и еще, пока кто-нибудь свыше наконец не сжалится, не отберет способность выживать в любом дерьме и не позволит умереть.

Скэриэл думал, что будет лучше, если течение сейчас унесет его, предварительно разбив ему голову об камни. Звезды твердили обратное, но Скэриэл не слушал того, кого не заслуживает. Пусть твердят. Он упадет туда, где эти звезды отражаются, сам станет отражением, поднимется на отраженные небеса, но никогда не станет звездой на настоящем небе, потому что не заслуживает места там. Быть может, он не заслуживает места нигде. Ни в этом мире, ни в отражении реки, ни в раю, ни даже в аду.

Быть может, это его наказание – всю жизнь находиться словно в стеклянном кубе, о стены которого он может только биться, пытаясь вырваться на свободу, ломать кости и мучительно выгибаться, пока они срастаются. Молить о помощи и понимать, что никто не услышит, не увидит что-то большее, чем безмолвно шевелящиеся губы, не поймет того, о чем Скэриэл молит из последних сил, пока его куб заполняется водой, в которой он не сможет дышать, но все еще не сможет умететь.

Смерть и правда была бы лучшим из всех вариантов, но именно потому была ему недоступна. И даже если сейчас подняться, ухватившись за перила моста, даже если перегнуться через них до опасного низко и отпустить руки, его судьбой будет бесконечно тонуть, тонуть, тонуть, биться об камни, тонуть, видеть чужие лица над собой и тонуть.

— Скэриэл?

Голос позади отвлекает. Скэриэл обнаруживает себя правда стоящим у самого края, правда держащимся слабыми пальцами за перила моста, правда смотрящим в воду, которая завораживала и зазывала к себе. В такой момент становится понятно, откуда пошли байки о сиренах, которые топят непутевых пиратов и путешественников – это пели моря, пели так нежно и завлекающе, как девы-обольстительницы, и юные моряки, сходящие с ума в своем бесконечном путешествии, бездумно шагали за борт, думая, что где-то там обретут спокойствие. Впрочем, смерть и есть вечный покой.

У Джерома звезды в волосах путаются. Скэриэл думает, что им везет. Может быть даже немного завидует. Совсем чуть-чуть. Завидует, что сам не может стать одной из них, чтобы свою мучительную вечность провести там, где пахнет Джеромом, там, где слышно все его мысли, там, где мягко и тепло. Среди аккуратных завитков, которые укрывают лучше нежных крыльев.

У Джерома глаза уставшие. Но в них отражаются звезды. Скэриэл думает, что они нашли два новых неба, которые им нравятся больше того, настоящего, которое над головой висело. Самое обычное, темное, привычное, но приевшееся за миллионы лет, что они провели на нем, а глаза Джерома глубокие настолько, что их можно исследовать веками. Вглядываться, блуждать, чувствовать и жить.

У Джерома в руках теплая кофта и термос с чем-то горячим, а Скэриэл только сейчас понимает, что продрог как все тот же побитый пес. А Джером принес свою нежность, которую он так отчаянно искал, и сейчас держит в руках, ожидая, пока Скэриэл заберет ее всю.

Ему не жалко.

У Джерома за спиной белоснежные крылья. С большими перьями и звездой на каждом, ослепляющей, если на нее посмотреть.

Он молчит, но ставит термос на землю, а кофту накидывает Скэриэлу на плечи. Оттягивает его от края моста, как маленького непоседливого ребенка, решившего свалиться с горки, берет его руки и просовывает их в рукава. Одевает терпеливо, не обращая внимания на то, что Скэриэл ведет себя как безвольная кукла.

Джером – звезда, спустившаяся с небес, и Скэриэл знает, что никогда до него не дотянется. Будет идти, бежать, падать, подниматься, снова бежать, тянуться вверх, и Джером будет тянуть руки к нему в ответ, но они никогда не соприкоснутся. Просто потому что Скэриэл недостоин. Просто потому что веры Джерома не хватает на них двоих – хочется героически сказать «брось меня, оставь здесь, подними голову и иди вперед, туда, куда ты заслуживаешь идти», но маленький червячок эгоизма грызет этот порыв изнутри и шепчет на ухо, что без Джерома не станет самого Скэриэла. Что без Джерома он загнется в тот же день, в тот же час, в ту же минуту, в ту же секунду, собственные монстры утянут его в глубину, похожую на вязкое болото, и единственное, на что Скэриэл будет способен – смотреть, как где-то там, на берегу, в свете звезд Джером раскрывает свои белоснежные крылья, больше не тяжелые от грязи.

Скэриэл не готов отпустить, а Джером не уходит. Сажает прямо на холодный камень моста, подложив только собственную куртку, опускается рядом и ставит термос перед Скэриэлом. Берет ладони в свои и заставляет ими к теплу приложиться, чтобы согреться.

— Почему ты здесь? Я ведь сказал тебе ложиться спать.

— А я сказал тебе, что не усну, пока ты не вернешься.

Джером говорит ровно, словно вот так ловить Скэриэла по всему Тритикуму для него совершенная норма. Словно такое он делает каждый день – глядя на собственные руки, обхватывающие термос, Скэриэл мимолетом задумывается о том, как вообще Джером его нашел и сколько прошло времени с того момента, как у него сел телефон, но не спрашивает.

Наверное, как у настоящей звезды, у Джерома есть связь и с другими звездами. Наверное, он способен переговорить с каждой из них, нежно смеяться с их общих звездных шуток, болтать по-звездному и видеть весь-весь мир. Наверное, каждую ночь Джером поднимается на небеса и оглядывает эту планету с высоты, любуется тем, что по праву ему принадлежит. Наверное, если бы однажды он захотел объявить себя королем мира, никто не стал бы ему перечить и каждый признал бы его своим единственным правителем. Наверное, место Скэриэла было бы где-то в его ногах. И наверное, он не смел бы претендовать на большее. Не имел бы права, пусть и неимоверно хотел.

— Тебе стоило остаться дома.

— А потом найти твой замерзший труп где-нибудь под мостом? Нет, спасибо, Скэриэл.

— Ты злишься?

Поднимая взгляд на Джерома, Скэриэл впервые смотрит ему в лицо. В упор, глаза не пряча – разглядывает каждый сантиметр, касается взглядом и родинки под губой, и шрама на брови, и аккуратный нос и устало прикрытые глаза. На все, чего касался звездный свет – и сам к этому тянется, неосознанно подсаживаясь ближе, пусть и без того они сидели почти вплотную, лишь бы уместиться на одной куртке и не отморозить пятую точку.

В глазах Джерома были звезды и усталость. Возможно, звездный свет это единственное, что заставляет его продолжать подниматься и идти.

Звездный свет и Скэриэл.

— Нет конечно, я совершенно не злюсь, что ночью с разряженным телефоном ты ушел черт знает куда, перед этим еще выставив меня виноватым во всех бедах этого мира из-за этого чертового Уродина. Все в порядке, Скэриэл, делай так каждый день, мне ведь очень нравится ходить за тобой в ночи, шкерясь, чтобы меня не загребла полиция, потому что от низшего оправдание «я просто гуляю» в такое время ничерта не работает...

Джером звучит так, словно сам себя распаляет, снова поднимает эмоции утихшие, от которых избавился чудом, а от Скэриэла слышит только тихий смешок, прервавший всю его начавшую разгораться тираду к чертям. Он хмурится – а Скэриэл прячет губы за ладонью и смеется, позволяя некоторым прядям волос упасть на лицо и не убирая их.

— Подожди... как ты его назвал? — спрашивает, вскидывая вновь глаза, на этот раз с мягкими искорками света в отражении, и Джером теряется – то ли из-за неожиданного вопроса, то ли из-за того, что Скэриэл смотрит на него так.

Иногда он задумывался, а удостаивался ли еще кто-нибудь такого взгляда Скэриэла? Точнее, нет, его, пожалуй, наверняка удостаивались многие, и Джером прятал в глубине груди желание сгрести эти глаза в охапку, прибать к груди, спрятать под курткой и больше не показывать никому и никогда. Пусть это будет только для него. Пока что выходило только думать, кто же еще это видел, каждый раз приходя мыслями к чертовому Хитклифу, который между ними всегда стоял невидимой, но ощутимой, словно каменная стена, фигурой, и ночами разглядывать лицо спящего Скэриэла, нежными жестами убирая с него мягкие прядки.

— Как слышал, так и назвал, — ворчит в конце концов, сбившись с мысли напрочь, и ведет плечом. — Созвучно ведь с фамилией. И очень хорошо отражает его истинную натуру.

— Сам придумал?

— Скэриэл, суть вообще не в этом!

Вместо ответа Джером наблюдает за тем, как Скэриэл откручивает крышку термоса и принюхивается. Внутри было горячее какао – самое обычное, продающееся в банках в виде порошка, которое нужно растворять в горячем молоке. Скэриэл любил пить его, а Джером ненавидел долго и муторно греть молоко в кастрюльке, как просил Скэриэл – но все равно грел.

Он наливает напиток в крышку молча, а Джером сжимает губы, понимая, что ответа не дождется.

Впрочем, как и всегда.

Скэриэл решительно не любил посвящать кого-то в свои чувства, мысли, эмоции. В его голове – тернистые кусты, жалящие шипами сами себя и его заодно, и он похож на зверя, который становится все злее и злее, когда что-то причиняет ему боль, потому что не может сказать об этом и попросить помощи, и единственным вариантом остается рычать на весь белый свет. Скэриэл – закрытая книга даже для Джерома.

А он так хотел однажды ее прочитать.

Сжимая в руках края куртки, он откидывается спиной на колонны, подпирающие перила моста, несильно ударяется головой о камень и закрывает глаза. Отрезвляет сам себя.

Здесь, под сияющими звездами Тритикума, он все еще был не нужен. Он все еще был запасным вариантом, который появлялся тогда, когда нужно кому-то, но никогда не получал возможности выбраться, если нужно было ему самому.

Он никогда не верил, что сам мог быть похож хотя бы на одну из них. Даже не задумывался, что, подняв голову, обнаружит нечто настолько похожее на себя. Возможно потому что кто-то там, наверху, запретил ему видеть сияние собственных глаз и белоснежные крылья, раскидывающиеся за спиной. Небеса жестоки – весь мир жесток, и лишь поэтому Джером не знал, что мог бы стать одним из самых светлых его властелинов.

— Прости.

В первые секунды Джером на него не смотрит – думает, послышалось, думает, ветер завыл неудачно, подделал голос Скэриэла, попытался помирить их неуклюже. Неискренне, неправильно, так, как всегда извинялся Скэриэл, лишь бы извинили, лишь бы можно было перестать делать вид, что ему совестно невероятно. Но Скэриэл, отставив термос и крышку, из которой так и не сделал ни глотка, перебирается к Джерому на колени, возится, устраиваясь удобнее, и обхватывает ладонями лицо. Нежно-нежно – словно не эти руки были по локоть запачканы в крови, темной материи и черной пыли болезней. Скэриэл знает, что не умеет ласкать так, как Джером этого заслуживает, но гладит большими пальцами скулы, нежно очерчивает каждый сантиметр и тянется вперед, прижимаясь лбом по лбу.

В такой близости никакой холод не страшен. В такой близости Джером невольно, совершенно бесконтрольно кладет ладони на бедра Скэриэлу, но почти сразу отдернуть пытается – не выходит, потому что для Скэриэла каждое его прикосновение словно доза наркотика, от которого отказаться было решительно невозможно. Скэриэл тянется, сжимая ногами пояс Джерома, хватается за него, как за последнюю надежду, и одними губами, совсем безмолвно и незаметно просит свою звезду не отпускать его.

— Прости. Я правда не хотел заставлять тебя волноваться. Звездам ведь не положено...

Его голос становится тише с каждым словом, Скэриэл почти шепчет, шепчет нежно и благоговейно, забывая, как дышать. Шепчет и тянется за прикосновениями Джерома, ловит его дыхание, согревающее губы после холодного ветра, ловит взгляды, пытаясь углядеть в них хотя бы толику нежности. Он знал, что виноват, знал, что виноват в том, что нежность Джерома теперь скрыта в глубине, куда не достает ни один звездный луч, куда невозможно добраться руками, разве что если разодрать грудную клетку в кровь, добраться до мяса.

— Скэр, ты напился?... — спрашивает тихо, осознавая весь абсурд своих слов, но ладонь к его лбу прикладывает. — Ты кого-то заражал? У тебя откат?

Скэриэл только ловит его руку, нежно-нежно касается губами, гладит большими пальцами мягко-задумчиво. Ласкает-ласкает-ласкает, закрывает глаза и неразборчиво что-то шепчет. Джером к нему близко-близко – ближе, чем положено звездам, и Скэриэл думает, что однажды его за это накажут. Пусть накажут, за все, что он сотворил с Джеромом, только не трогают его свет.

— Нет, Джером. Совсем нет. Просто будь моей звездой навсегда, я прошу.

Растерянно, потерянно, устало – Джером, пожалуй, ни разу не видел Скэриэла таким, но не может не тянуться к нему сейчас, не может не уложить руки на его скулы, огладить успокаивающе, так, как делал когда-то в детстве.

— Скэриэл, ты бредишь, — бормочет тихо, снова пытаясь лоб потрогать, черт знает, зачем, но Скэриэл закрывает ему рот ладонью и смотрит так моляще, что Джером чувствует себя неспособным сопротивляться. Смотрит так долго, пока не выходит понять, чего он ожидает, и Джером, не имея других возможностей, медленно кивает.

А потом его целуют. Резко, быстро, одним кратким прикосновением, словно он может быть против и нужно успеть до того, как оттолкнет, словно в глазах среди света звезд можно углядеть отторжение. И Скэриэл это искренне боится, несмотря на то, сколько раз они целовались – и смотрит в глаза, как чертов побитый щенок.

— Не смотри на меня так, Скэр, — Джером берет его за подбородок и заставляет голову приподнять. Выше, горделивей, так, как Скэриэл может, так, как всегда делает, всегда, кроме тех редких моментов, когда позволяет себе слабость, которая искренне выбивает из колеи. — Я всегда буду с тобой. Ты это знаешь. Куда я от тебя уже денусь?

Скэриэл смеется тихо – а Джером тянется к нему навстречу сам и целует. Целует долго, тягуче, степенно, изучая потертые и шершавые губы. Наверное, поцелуй звезды должен быть особенным, священным, и Скэриэл обещает себе, что будет хранить его до конца своих дней. Лишь бы помнить, как его целовал Джером.

Каждая вспыхивающая в небесах звезда сейчас приветствует свою новую верховную звезду. Сияющую не золотым, а красным, сияющую не снаружи, а изнутри, делящуюся своим сиянием с каждым, кто ей дорог, и оставившую свой отпечаток на губах Скэриэла.

— Только не зови меня больше так... — тихо между поцелуями просит Джером, руки опустив наконец на бедра Скэриэла, притянув его к себе вплотную, огладив – Скэриэл отрывается от него и смотрит затуманенно, хмурится и упрямо мотает головой, вплетаясь одной рукой в его волосы и ероша звезды, а второй касаясь с нежностью щеки.

— Буду, — шепчет в губы, прижимаясь ближе, ближе, ближе. — Ты моя звезда, Джером. Моя путеводная звезда. Я сойду с ума без твоего сияния, знаешь?