magnum opus | 2 часть

— Ты совершенно не умеешь делать сюрпризы, — репликант мурлычет с усмешкой, не сразу поднимая руки в капитуляции. Эй хмурит брови, склоняет голову ниже — сознание почему-то словно бы прошибает белым шумом в попытке вспомнить, отчего голос заставляет электричество пройтись вдоль позвонков, от самого атланта до подвздошных гребней. — Если так горишь желанием продолжить наш вчерашний чудесный вечер, имей в виду, что я люблю серебро, а на безымянном ношу семнадцатый размер.

Эй не верит своим ушам, очевидно — и глазам тоже, как только Нексус поворачивается к нему лицом. Даже сейчас, под дулом пистолета, он предельно расслаблен, бёдрами опирается о столешницу и размеренно качает хвостом. Губы тянет та самая улыбка, глаза прищурены ровно так же, как и вчера, как и в его сне.

Вместо мурашек позвоночник пронимает ледяной пот.

— Бегущий, неужели ты правда не узнал? — Хихикает Нексус, облизывая пересохшие губы, склоняет голову вбок. Эй не может ровно держать пистолет, тут же опускает его, не в силах целиться между его бровей, прямо по линии, разделяющей кожу и родимое пятно — рука от того, как крепко Эй сжимает пистолет, дрожит. — Или настолько замылился взгляд от крови?

Он не видит страха в чужих глазах — они только поблёскивают в свете светодиодных ламп по периметру потолка. Он точно не боится. Все чёртовы восьмые нексусы боятся! А он — нет! Это, чёрт возьми, неправильно, так не должно быть, они так цепляются за синтетическую жизнь, что убить ради неё готовы, так почему он не боится?

Джаст ведь ни разу не сказал, что он человек. Лишь увиливал от ответов, бросал общие короткие фразы, но ни разу не ответил, кто он. И Эй этого не понял. Почему?

Эй поджимает губы, не сводя взгляда с репликанта. Это его задание. Отправить в отставку, нейтрализовать, уничтожить, убить. Называть можно как угодно, главное — чтобы его больше не существовало. Ни в каком виде, ведь репликанты не попадут даже в Рай. У них нет души.

В целом, Эй и без души неплохо живёт.

— Ну же. Давай закончим с этим побыстрее, я не люблю медлительных, — у Джаста даже тон не меняется — он всё так же мурлычет слова, щурит глаза по-кошачьи и лениво виляет хвостом. Он точно псих. Нормальные не становятся шлюхами — и уж тем более не наслаждаются этим. И даже не делают вид. Эй тянет воздух через нос, оглядывает чужое лицо — то ли ждёт подвоха, то ли ищет хоть какие-то ответы.

— Я знаю, — отвечает он, доставая из своей кобуры сканер серийного номера, и делает шаг ближе. В воздухе — статическое электричество, и Эй почти чувствует, как его коротит где-то под грудиной и ниже. Эй был с ним. Он чувствовал его изнутри. И всё равно не понял — а должен был. Его обязанность — уничтожать таких, как Джаст. А он с ним трахался. — Вверх и налево, пожалуйста. Если нет возражений.

— Нет возражений, — вторит Джаст, послушно отводя взгляд, чтобы обнажить свой серийный номер. Он совсем не противится своей судьбе — он её принял, как должное, и готов распрощаться с тем, что наверняка выгрызал себе тяжёлым трудом. Его жизнь как будто его не беспокоит.

Но лишь Эй приближается, как Джаст делает резкий выпад вперёд и выбивает из рук блейдраннера сканер, выворачивая тому руку, чтобы повалить на пол. Эй чувствует, как уголки его губ вздрагивают в полусекундной усмешке — всё-таки беспокоит. Отчего-то это отдавалось странным эхом в глубине, за синтетически выращенными рёбрами. Сжимало синтетическое сердце ладонью, выжимало из него такую же синтетическую кровь. Тянуло синтетически приятно за синтетической грудиной.

Эй реагирует молниеносно — перехватывает за худую руку, почти что без усилий заставляя упасть перед собой на мягкий ковёр. Джаст шипит от боли, морщит нос и жмурит один глаз — зелёный, вокруг которого расходится тёмное родимое пятно (такую грязь Уоллес в своих ангелов земных бы не вложил, стёр бы своими жестокими заботливыми руками, до крови, до мяса, до скуловых костей).

Эй не обращает внимания на сопротивление: коленом давит на грудь, заставляет открыть насильно глаз и сканирует серийный номер. Уже поджимает губы, готовый достать пистолет, привычный к неизбежности каждой из встреч со старыми Нексусами — опознать, обезвредить, отправить в отставку, и…

Писк сканера заставляет недоумённо нахмуриться.

В его протоколе — JS15-4.4, чёрным по белому, синей стайкой нулей и единиц по прозрачному экрану, старая модель, старый серийный номер, таких уже давно нет, а если и есть — это последние единицы, скрывающиеся где-то совсем далеко, искать их себе дороже. Джаст такой последний рядом.

На экране сканера отчётливое: MN-5.0.1.500

Новая модель. Таких сделали всего ничего, пока что не успели начать создавать массово… И Джаст на них совсем не похож. Цвет кожи, волос, длинный хвост и повадки — те самые модели MN занимаются техническим администрированием и программированием, а не грязно трахаются за деньги, не стонут пошло и до боли в зубах сладко.

Это не он. Во всех смыслах.

И Эй ничего не может с этим сделать. Серийный номер — непререкаемое доказательство невиновности, документ, имеющий силу надо всем остальным. Эй в ступоре — так и стоит, прижимая Джаста к полу коленом, пока тот медленно, одновременно облегчённо и довольно, ехидно улыбается.

Эй ничего ему не сделает. Теперь. Теперь точно.

Джаст тихо кашляет от нехватки воздуха из-за того, как сильно давит на его грудную клетку блейдраннер, и тот стряхивает с себя шок, тут же отпуская теперь уже невиновного. Он смотрит тупо, долго, пусто. Где он ошибся? Где кто-то ошибся? Что произошло и пошло не так? Почему ни он, ни даже господин Альцест не оказались правы? Ошибки же быть не может, ошибки-

— Это всё, господин полицейский? — Эй даже не замечает, как Джаст поднимается с пола, отряхивается и подходит к нему ближе. Он поднимает голову, бездумно заглядывая в чужие разноцветные глаза. И как такого только выпустить умудрились… Ошибка в геноме непростительна, за такую погрешность господин Уоллес бы сам, своими руками перерезал сонную артерию каждому из партии репликантов, нашёл бы всех вышедших и собственными руками бы отправил их куда-то далеко на свалку, поговаривая про рай.

А есть ли рай для репликантов? Рай для душ, а души в бездушном, как известно, не больше, чем водки в только что выпитой стопке. Оксюморон и полный абсурд.

Эй встряхивает головой снова, пока Джаст оказывается непозволительно близко к блейдраннеру при исполнении, пока по-кошачьи улыбается и обвивает кончиком хвоста его бедро.

— Это всё, — отвечает Эй, поджимая губы. Он ни разу не ошибался. Капитан Альцест тем более. Эй должен безоговорочно следовать его приказам, но как можно исполнить приказ, когда по протоколу он не имеет на это права?

Да и не хочет, правды ради.

Он разворачивается, быстрым шагом исчезая из квартиры под тихий вздох Джаста, и хлопает входной дверью. Хочет убежать, скрыться в асфальтовых катакомбах, заколотить себя бетонными сваями в стеклянный городской гроб, но не может сдвинуться с места, медленно оседая на мраморный отполированный пол.

Он отходит от шока — и тело пронимает электрическим разрядом от кончиков пальцев на ногах до самой макушки, где у рождённых людей к первому году жизни закрывается большой родничок. Внутри черепной коробки гудит, белым шумом отдаёт в уши, и Эй закрывает их ладонями, как ребёнок, прячется, жмурит глаза. Старается дышать — выходит неровно, неглубоко и неловко, он сглатывает вязкую слюну, как после долгого бега, и роняет голову на свои колени.

Джаст — репликант.

Эй не может уложить это в голове. Не сможет даже под дулом пистолета — но он своими глазами видел на склере выжженный серийный номер. У людей такого нет.

Он много повидал за время после своего создания, он знает многих репликантов, он многих собственноручно уничтожил отправил в отставку, и будь его руки его же приговором — он бы оказался в кипящей кровавой реке ада.

Он знает репликантов. И никто даже близко не похож на Джаста. До тошноты живого, до безумия желающего жить, не выбиравшего и никогда станущего выбирать, оказавшегося здесь, сейчас, отыскавшего способ свою чёртову искусственную жизнь сохранить, прожить и продышать.

Он искусственный человек, они — искусственные люди, ни на шаг не близкие к настоящим, живым, так почему он настолько на них похож? Похож повадками, разговорами, касаниями, внутренностями, Эй готов поклясться, что если бы вспорол ему живот, внутри бы оказались точно такие же органы, как и у человека — и плевать, что их такими и создали, похожими, точными копиями, репликами настоящего, плевать.

Эй, получается, так же близок к людям, как и Джаст?..

Он набирает капитана Альцеста.

— Эй? — Отвечают почти сразу, а Эй трёт переносицу пальцами. — Что, уже справился? Молодец, никогда не сомневался, что на тебя можно поло…

— Не справился, — Эй не даёт договорить совершенно непривычно для себя, голос едва ли не надламывается, он тихо дышит, стараясь успокоить себя. Безэмоциональные глаза бегают по стене напротив, выискивают трещинки в идеальном покрытии, не выражают ничего, когда у него внутри — безумие, возведённое в пятую степень. — Это не он, у него другой серийный номер. Я не имел права…

— В отдел, — только и отвечает Альцест, прежде чем бросить трубку и оставить блейдраннера наедине с отвращением на самом корне языке и ледяными мурашками вдоль позвонков.

Эй снова роняет голову на колени, накрывая её руками, и глубоко вдыхает, почти что забывая выдохнуть. Зачем репликантам так цепляться за жизнь, когда вся эта жизнь — чёртова грязь и мерзость? И жизнь Джаста, и Эя, и Лав, всех.

Если бы Эй был рождён с правом выбора, он бы никогда не выбрал продолжать существовать.

Он поднимается с пола с трудом, выходит на улицу, поднимает лицо, глядя в серое неприветливое небо, чувствует, как жирные капли дождя разбиваются об подставленные щёки, и морщит разбитый нос. Всё ещё больно.

Он не помнит путь до отделения, не помнит, как зачастившие капли дождя мочат воротник, как холодный воздух заставляет дрожать, забираясь ледяными проворными щупальцами под распахнутую куртку. Эй только встряхивает головой, не в силах перестать думать.

Он думает обо всём и ни о чём одновременно.

Опустевшие от проливного дождя улицы, неприветливое бетонное здание участка, огромные окна во всю стену, устало и надменно глядящие с верхних этажей. Эй знает это место как свои пять пальцев, но именно сейчас где-то в груди стягивает — его осуждается каждый горшок с бедным полумёртвым фикусом. И фикус тоже осуждает. Не справился, прокололся, не смог. Потерял стабильность.

И это, пожалуй, самое худшее.

Десять шагов по второму этажу, белая узкая и пустая комната. Стены, кажется, решили схлопнуться прямо здесь, сдавить глупого блейдраннера на месте и оставить от него только ошмётки мяса по стенам и осколки костей на полу. Наверное, неприятно быть расплющенным в такой коробочке.

— Давайте перейдем к системе.

Механический ледяной голос заставляет вздрогнуть. Эй ни разу не пугался этого звука.

— Система, — он сглатывает слюну, не в силах перестать думать про чёртового Джаста, будь он неладен, проклят, пропади пропадом и в Ад провались. Как можно изменить свой серийный номер? Это что-то совершенно за гранью понимания, Эй только хмурится, снова отрываясь от теста. Его стоит расстрелять прямо сейчас, зная идеальные результаты до этого.

— Вас создали, чтобы вы были частью системы? — Но металлический голос продолжает, беспристрастно разглядывая лицо репликанта перед собой через окуляр камеры напротив. Он создан для системы, все репликанты созданы для того, чтобы быть надёжными шестерёнками системы, блейдраннеры и вовсе — центральное звено, лейкоцит, убивающий вредные клетки собственного же организма, беспристрастно и безжалостно. Холодно. Они такими были созданы, так надо.

— Система.

Он изо всех сил старается держать лицо.

— Связаны, — на этом слове Эй снова вздрагивает, отчего-то чувствует, как будто бы прикосновение длинного юркого хвоста к своей ноге, почти незаметно дёргает ногой, прогоняя глупое наваждение. Соберись, Эй, что с тобой происходит? Почему ты такой дёрганный, Эй? Почему не можешь держать себя в руках? — Что вы чувствуете, держа за руку того, кого любите?

Эй ни за что не смог бы дать ответ, он не знает, как чувствовать и как держать за руку.

— Связаны.

Густая слюна копится на языке, и Эй чуть ли не давится ей на вдохе.

— Вы жаждете связать с кем-нибудь сердце? Связаны.

— Связаны, — Эй поджимает губы, чувствуя, как тяжело бьётся синтетическое сердце в груди, с каким трудом перекачивает кровь и тяжёлые размышления, как разгоняет порочные клетки по организму, не позволив иммунной системе расправиться с ними до того, как они образуют огромную раковую опухоль где-то на аорте.

Это что-то непонятное, странное, прорастающее сквозь трахею вверх, до голосовых связок. Опутывающее черпаловидные хрящи лозами, насквозь протыкающее шипами. Голос сипнет сам по себе, и Эй не может ничего с этим сделать — даже кашель не помогает. Кашель только рвёт глотку сильнее, больнее, до кровавой рвоты.

— Вам снится связь с кем-либо? Связаны.

— Связаны, — перед глазами снова его взгляд, как вчера вечером, как во сне. Взгляд, не желающий умирать, слышать свои последние слова и терять блеск навсегда, тот самый, которым одарил его Джаст на балконе, легко выкинув окурок вниз и спросив его имя.

Молчание.

Эй чувствует ледяной липкий пот на затылке. Ошибка, ошибка, ошибка, всё это — одна большая ошибка. Джаст ошибка, задание ошибка, он сам — самая большая ошибка.

— Вы не прошли. Извините, — вышибает из лёгких воздух. Эй прикрывает глаза, словно бы готовясь к тому, что его пристрелят на месте. Он не готов умирать сейчас. Он не хочет.

Репликант встаёт со стула, чтобы выйти из ослепительно-белого пустого кубика, моргает, чтобы вновь привыкнуть к серому свету участка, и молча идёт к Альцесту, как Исаак за своим отцом на жертвенный престол, зная, что он уже не выйдет обратно. Доверяясь руке своего хозяина.

И ему страшно.

Эй заходит в кабинет, хмуро и потерянно глядя на стоящего в глубине у самого окна капитана Альцеста. Он останавливается лишь только перешагнув порог, складывает руки за спиной и смотрит на человека напротив. Он молчит, и от этого неприятно тянет где-то за солнечным сплетением.

Альцест поворачивается, всё так же ничего не говоря, смотрит холодной злобой из-под очков, долго и внимательно, подходит ближе — Эй не успевает заметить, как щека разгорается болью и горячим следом с пятью пальцами. Он только поворачивает голову от удара, даже не поморщившись и не моргнув. Он знает, что заслужил, заслужил все ругательства, пощёчины. Заслужил свою законную отставку.

— Совсем страх потерял? — Шипит Альцест, хмуря брови под худой оправой, смотрит прямо в лицо бегущему, пока тот возвращает взгляд на капитана. — Докладывай. Лично.

— У репликанта на склере был другой серийный номер, не тот, что указан в протоколе, — пощёчина неплохо уняла панику — Эй снова может хотя бы дышать и говорить без запинок. Он достаёт сканер, протягивая его Альцесту. — Вот. Посмотрите.

Альцест забирает прибор, выводя данные на небольшой голографический экранчик и медленно ведёт взглядом по мерным голубоватым строкам. Эй с мольбой наблюдает за тем, как расправляются хмурые брови, а глаза наполняются удивлением. Смотрите, Эй не спятил, там в самом деле другой номер, другой человек, не Джаст! Он чувствует, как медленно крошится бетонная плита, до этого крепко сжимавшая тисками грудную клетку.

Правда, от провала теста его это всё равно не спасёт. Эй ещё этого не понял — но обязательно поймёт.

— За всю мою жизнь такого не было ни разу, — Альцест не торопится вернуть сканер, переводя взгляд на репликанта. В нём нет ничего, что мог бы прочитать Эй — и одновременно слишком много, чтобы понять за раз. — Ты не прошёл тест.

Эй виновато поджимает губы.

— Да, сэр.

— Сегодня стараешься меня поразить? Сразу наповал, да? — Альцест вроде и улыбается — но он весь напряжён, сжимает кулаки, хмурит брови. — Ни одного провала Бэйзлайна за четыре года, и что теперь?

— Простите, сэр, — Эй опускает взгляд — ему не положено смотреть в глаза, когда он виноват, это заложено в самой глубокой подкорке и само клонит голову ниже, он может только крепче сжимать руки за спиной в замок, а губы — в тонкую полоску.

— Что случилось?

Эй всё же поднимает лицо, чувствует недовольство, что-то отдалённо похожее на разочарование — он не уверен, он только предполагает.

Снова подступает тошнота, как после алкоголя, которая, казалось бы, должны была пройти после пускай и беспокойного, но всё же достаточного сна.

— Я не знаю, капитан Альцест.

Он признаётся в своём незнании впервые, он сомневается, колеблется, мечется в мыслях и падает, падает, падает. Он хочет — единственный раз. И хочет он самого простого.

Он хочет жить.

— Пистолет на стол и иди отсюда, пока Сантос не пришёл. Отдохни, восстановись, и снова на работу. Понял? — Альцест стучит пальцем по его столу, не сводит взгляда с репликанта, а у Эя гора с плеч. Он вынимает оружие из кобуры, силой воли унимает дрожь в пальцах, с металлическим лязгом патронов в магазине опрокидывает пистолет на поверхность, выдыхает, снова выдыхает, забывая вдохнуть. Капитан наверняка всё это видит, к чёрту его, просто к чёрту, Эй хочет оказаться у себя дома и запереться в беспокойной коробке, заполненной шумом собственных мыслей. Он жив, он будет жить, Бог существует — он приказал Аврааму опустить нож и развязать своего сына.

Эй разворачивается одним движением, тут же вышагивает к выходу, позабыв о приличиях — даже не прощается.

Холодный воздух обжигает сыростью, и лёгкие хочется заполнить чем-то кроме влажного асфальта и металлического едкого запаха — от него кружится голова и спирает дыхание, как от разлитого бензина и запаха свежей резины. Эй судорожно достаёт из кармана пачку сигарет, сжимает в зубах фильтр и трижды пытается зажечь огонёк медленно испускающей последний дух зажигалки. Он нервно прикуривает, тянет густой дым, выгоняет из лёгких сырость колючим ядом, почти что кашляет и жмётся спиной к стене, больно стукается затылком, жмурит глаза. Он хочет жить.

И его тошнит от этого желания.

Эй просто хочет, чтобы всё — от начала и до конца этого невыносимого дня — было дурным сном. Первым в его жизни — замест чужих настырных, хитрых и пронзительных глаз.

До дома добираться пятнадцать минут — Эй тратит на всю дорогу не меньше часа. Успокаивает безумие мыслей, курит, останавливается у каждого стеклянного небоскрёба, чтобы с земли, задрав голову, увидеть самый шпиль, курит, пинает небрежно брошенную стеклянную бутылку в пустой ледяной переулок, курит, живёт, курит, курит, курит.

Ему невыносимо плохо от самого себя, и лишь придя в квартиру, он прячется, как в неприступном бункере, закрывается, скрывается от каждого звука, лучика света, мысли. Ему не хочется жить, когда он хочет жить — глупый, до безумия бессмысленный оксюморон.

И как возвращаться на работу, когда ты стал тем, кого необходимо уничтожить?

Эй хочет узнать, как справляться, но узнавать не у кого. Девятые стабильны, им не нужны желания и эмоции, а Эй теперь хочет и чувствует. Он не девятка, он максимум шестёрка, которых от людей вовсе было не отличить. Жаль только без срока службы.

Возможно, быть мотыльком, как шестые нексусы — всего полтора года работы — не так уж и плохо. Пару раз вдохнуть полной грудью и закрыть глаза навсегда как будто бы не худший исход.

Эй потирает глаза, поднимаясь с кровати, выходит на балкон, чтобы снова закурить, и смотрит в холодную ночную пустоту, на сигарету в бледных пальцах, на тлеющий огонёк, на чёрный и зелёный глаза напротив.

Встряхивает головой, затягиваясь лишь раз, и сбрасывает окурок вниз.

Ведь Джаст сейчас единственный, кто мог бы помочь. Он же почему-то хочет жить — блейдраннеру этого понимания и желания очень не хватает.

Набатом в голове лишь то, что не хочется умирать, что не хочется теряться в бесконечной тьме — ведь Рая для репликантов нет, не хочется бесконечного бега, не хочется. А что хочется… Эй пока что не знает.

Опять ледяная улица, липкая темнота, огромная высотка. Эй смотрит на неё как в первый раз, а затем заходит внутрь, нажимая в лифте на нужный этаж.

Он стучится в дверь под номером 1544 — забывает о существовании звонка и вечно открытой щеколды. Смотрит пусто, десять секунд в ожидании ответа кажутся бесконечной прогулкой по краю Лимбо.

Дверь приоткрывается — оттуда смотрят те самые разноцветные глаза. Узнают сразу, щурятся приветливо и даже не собираются прогонять.

— Зачем пришёл? — Джаст опирается плечом об дверной косяк — одетый лишь в длинную футболку, то и дело задирающуюся от размашистых движений прыткого хвоста. В нём человеческого ровно столько, сколько и искусственного — ни единой капли. Он пуст и полон одновременно: кот Шрёдингера, эксперимент с квантовым ружьём и самоубийством. Он наполнил себя сам, и оттого живее любого самого живого человека, из плоти и крови, а не только из синтетической цепочки ДНК.

Он переносит вес на одну ногу и выставляет бедро, складывает руки на груди и склоняет голову вбок. Эй не знает, что ему ответить.

— Не знаю.

— Неужто арестовать меня? Ну что вы, господин полицейский… — Привычно переходит на флирт, заинтересованно виляя хвостом и склоняясь вперёд — хихикает тихо, поддевая изящным пальцем блейдраннера под подбородок.

— Ты работаешь? — Внезапно спрашивает Эй, глядя прямо в глаза Джасту. Он усмехается, тут же теряя весь былой запал и отстраняясь. Джаст слишком проницателен, и это портит его чересчур невинный для шлюхи образ.

— Да. Почему спрашиваешь?

— Я…

— Запутался? Я не возьму с тебя денег, идиот, — он поворачивается, хвостом поманив за собой — тот будто невзначай приподнимает край футболки, заставляет засмотреться всего на секунду, дразнит, отточено заставляет молить о большем.

Эй большего не хочет.

Он неуверенно заходит следом, оглядывает знакомую прихожую и сглатывает липнущую к нёбу слюну.

Ступор не позволяет пройти дальше, чем пара шагов в коридоре — Эй просто стоит и смотрит, смотрит, смотрит. Он был тут день назад — а может уже и два, он сбился со счёта часов в пустой квартире, но чувствует себя так, будто бы не был здесь уже приблизительно вечность. И словно бы ту же вечность знает эту квартиру, каждый её укромный уголок и пыльный паркет под диваном, пускай и видел лишь коридор и просторную кухню.

— Ты там умер? — Со смешком выглядывает Джаст из гостиной, смотрит на мнущегося на одном месте Эя и тут же подходит, забирая его за собой в гостиную. — Да уж, Уоллес точно решил не наделять тебя достаточным эмоциональным интеллектом. Знаешь, все его куколки какие-то… Холодные, что ли? Особенно вы, блейдраннеры.

Эй лишь послушно следует, слушает, старается понять — безвольным зверьком падает на широкий диван, тут же съёживаясь и сводя плечи.

Джаст молчит, смотрит долго и не садится рядом. Обходит диван, исчезает в дверном проёме на кухню — Эй рефлекторно поворачивается, следит за каждым шагом и ждём подвох. Он как собака Павлова, выдрессированная искать опасность даже там, где её априори быть не может. Он уже был дома у Джаста, он уже побеждал его даже без особых усилий, он знает, что застать врасплох Эя невозможно, — но Эй не может позволить себе довериться.

— Придурок, — не ругается, не спрашивает, просто констатирует Джаст, возвращаясь в комнату спустя бесконечно долгие две минуты. Ставит на кофейный столик два бокала с янтарной густой жидкостью, тут же наполняющей комнату тяжёлым алкогольно-древесным ароматом. Эй вдыхает, пропускает сквозь лёгкие запах, старается протрезветь от пьянящего напитка. — Выпей. Не помешает, как я вижу.

Эй берёт бокал только по чужой указке — сразу опрокидывает в себя, не раздумывая и не беспокоясь. Если Джаст захочет его убить, пускай это будет яд.

Джаст смотрит долго, высматривает хоть какие-то следы того, что Эй сам расколется и расскажет, зачем он тут — и не находит ни одного.

— Хочешь знать, почему у меня другой номер?

Эй молчит, глядя в никуда, не может найти точку, за которую зацепиться взглядом — и теряется. Джаст сам завязывает разговор снова, опирается локтями о свои колени и наклоняется вперёд, чтобы заглянуть в глаза блейдраннеру, пока тот лишь мельком бросает взгляд на собеседника. Ему интересно, конечно, но сейчас настолько всего много, настолько перегружается главный процессор, именуемый у людей «мозгом», что Эй даже не успевает понять. И не успевает понять, что такое интерес в целом.

— Он не мой.

Эй уже не выдерживает — поворачивается всем корпусом, смотрит пронзительно долго, непонимающе и потерянно. Не его?..

— Как он может быть не твой?

Джаст лишь с совершенно простой, лёгкой и непринуждённой улыбкой пожимает плечами, как будто рассказывает не о чём-то настолько страшном и непонятном, а о том, как с утра приготовил себе тост с яйцом на завтрак вместо жареного бекона.

Он — Энигма с бесконечным количеством ротаций, разгадывать его до бесконечного долго, любить — глупо и самую малость бесполезно. Эй не любит и разгадать не пытается, но тянется, крутит шестерни и внимательно следит за сменой цифр на счётных кольцах.

— Если хочешь спрятаться — прячься на самом видном месте. Там никогда не ищут, — он не пытается увиливать, но всё равно начинает издалека — ему уже ничего не грозит, он числится теперь то ли пропавшим без вести, то ли уничтоженным, Эй не уточнял, ему уже было не интересно, но всё равно старается не говорить прямо. — И я решил не убегать тоже.

Джаст откидывается на спинку дивана, заставляет смотреть вслед, манит к себе поближе — посмотреть. Эй поддаётся.

— Видишь? — Он перехватывает руку Эя за запястье, тянет на себя и укладывает себе на щёку, туда, где мазутом по водной глади расползается тёмное пятно. Эй чувствует себя чайкой, случайно попавшей в эту губительную липкость, тонет, тонет, но не желает спасения. — У меня должен был быть чёрный глаз.

Эй хмурит брови, не понимает и клонит неосознанно голову вбок — как послушный пёс, услышавший незнакомую команду. Джаст улыбается и давит тихий смешок.

— Мне пришлось убить его. Достать глаз так, как делаете это вы, блейдраннеры, — Джаст тянет руку выше, заставляет огладить по краю глазницы веко, рассмотреть внимательнее. Он бесконечно горд своей работой и, кажется, настолько же бесконечно доволен. — Не только у него, у себя тоже. Умирать, наверное, было бы не так больно.

Он рукой гладит дальше, тёмную кожу на виске, щеке, челюсти, спускается на шею — и сам той самой потемневшей рукой, до этого покоившейся на запястье, проводит дальше по руке, по белоснежной коже, забираясь под рукав куртки, чёрной водолазки. Он хочет замарать едва выпавший снег сажей, но только стирает до ледяных мурашек вдоль позвоночника толстый слой чужой крови с рук. Палач всегда будет виноват, и даже грязь с угольных рук кажется манной небесной.

— Из-за того, что мы разных поколений, видимо, по коже расползлось… это, — Эй не понимает, но чувствует, видит, как вздрагивает всегда довольная кошачья улыбка Джаста. — Так слушаешь, будто бы тебе интересно.

Эй снова хмурится, отводит взгляд и осторожно убирает руку. Он, наверное, переступил черту? Хотя как можно переступить то, чего не существовала даже в теоретическом представлении между ними?

— Это всё… Ради чего?

Джаст на секунду удивлённо приподнимает брови — и смеётся, запрокидывая голову на спинку дивана. Заливисто, звонко, щуря глаза и прикрывая растянутые в улыбке губы.

— Ради чего? Чтобы жить, — отвечает ровно так, как Эй не хотел бы больше всего. Он хочет ответов, хочет понимания, хочет, чтобы ему указали как надо — так делали всегда, он так привык, он хочет приказы и вышестоящего человека, который будет следить за ним, а не…

— И зачем жить?

— Придумать смысл придётся самому.

Эй не знает что ответить — глупо сидит, смотрит в лицо Джаста и молчит, как набрав в рот воды. Джаст точно думает, что он дурак. Как можно хотеть жить настолько, чтобы своими же руками обречь себя на страдания? Вот так изуродовать себя — пускай Эй и думает, что пятно по всей правой стороне тела Джасту невероятно идёт.

— Я обычно не смотрю в глаза клиентам, знаешь ли. А тебе зачем-то посмотрел — они как стекляшки. Пустые, красивые, блестят в свете ламп красиво. А может, я ошибаюсь, и в них намного больше, чем мне показалось? — Джаст тянет руку снова, кладёт её на щёку, покрытую ссадинами, и оглаживает большим пальцем. Эй тут же отвлекается от пустоты, в которую падает, от бесконечных пустых размышлений и путанного клубка доводов в своей голове. — Так… Как тебя зовут?

Эй не знает снова. Джаст уже спрашивал — серийный номер его точно не устроит и во второй раз.

Эя, правды ради, не устроит тоже.

Он неожиданно для себя прикрывает глаза, потирается щекой об ласковую руку, точно прирученный уличный кот, наконец почувствовавший то, что эта рука не для того, чтобы его ударить. Он не думает о том, что делает Джаст, не думает о том, сколько у него было и не было, он почему-то чувствует — сам не знает что, но точно что-то, что ему даст хотя бы раз поверить. Даже несмотря на то, что всё их знакомство — одна большая ложь, пускай Джаст ему по сути-то и не врал. Его трогали столько рук — если начать считать, собьёшься на третьей сотне. Пока Эй весь в крови, он — в чужой ДНК. И Эя это почему-то совсем не пугает.

Он смотрит на Джаста — на пятно, на зелёный глаз, на хитрый прищур и извечную лёгкую улыбку на тонких губах. Любимицы Уоллеса, его ангелы и рядом не стояли с ним: небеса у всех свои, а какие небеса — такие и ангелы. Он настолько неидеален, что прекраснее любого самого лучшего репликанта, он неправильный, перемолотый в порошок и собранный заново. Эй таких должен убивать, но убивать Джаста он не хочет. Он может убить репликанта, любого, совершенно, он стабилен и спокоен, он давно не в ужасе и не срывается на крик. Он мог бы убить репликанта, если бы это не значило убить Джаста.

Эй не хочет умирать. И хочет жить. Он знает, для чего он создан и зачем нужен, ведь даже Джаст всё на том же месте, для которого был создан, всё так же прогибается в пояснице под чужими руками и податливо подставляет бёдра, он хочет жить даже шлюхой — и значит Эй тоже может жить блейдраннером.

Он хмурит брови.

Как его зовут?

— Меня зовут Алфёдов.

Джаст улыбается снова.

— Ну здравствуй, Алфёдов.