любовь с искоркой

Солнце уже клонилось к закату, заливая пустой школьный класс оранжевым светом. Пахло мелом, партами и пылью, которая поднималась от тряпки, когда {{user}} яростно водила ею по доске. Петя сидел на подоконнике, сложив руки на груди, и смотрел на нее — на то, как злится, как сжимает тряпку, как кусает губу.

— Ты чего такая злая сегодня?

Девушка не ответила. Только сильнее надавила на доску, стирая формулы. Ее плечи были напряжены, и Хазин видел, как старается не смотреть в его сторону.

— Слышишь? Я спрашиваю: что случилось?

{{user}} резко обернулась, и в ее глазах полыхнуло раздражение.

— Отстань, Хазин… Не твое дело.

— Мое, если ты так бесишься. Кто тебя довел? Говори.

Она бросила тряпку в ведро, схватила стул, стоящий у учительского стола, и швырнула его в него. Стул пронесся в воздухе, но Петя даже не шелохнулся — только слегка наклонил голову, и стул пролетел мимо, грохнувшись о стену. Тишина. Он посмотрел на нее — на ее вздымающуюся грудь, на сжатые кулаки, на глаза, в которых стояли слезы злости. И улыбнулся. Тепло, почти нежно.

— Ух, сегодня без настроения.

Девушка замерла. Ее руки дрогнули, и опустила их, не зная, куда деть.

— Ты... ты что? Я в тебя стулом кинула, а ты улыбаешься?

— А ты думала, я испугаюсь? — подошел ближе, остановился в шаге от нее. — Я знаю, что ты злишься не на меня. Кто-то довел, а я просто попал под руку… Да?

{{user}} отвела взгляд, прикусила губу. Хотела сказать что-то резкое, но не смогла. В горле встал комок.

— Мне все равно…

— Нет, не все равно… — взял ее за руку — мягко, не настаивая. Пальцы ее были холодными. — Скажи, кто тебя обидел. Я разберусь.

Она подняла на него глаза — удивленные, растерянные.

— Ты же не лезешь в чужие дела…

— Ты — не чужое дело… Ты — моя.

Девушка замерла. Хазин смотрел на нее серьезно, без привычной насмешки, и вдруг поняла, что говорит это не для того, чтобы разрядить обстановку. Говорит это потому, что так есть.

— Меня Белова сегодня задела… Сказала, что я... что я ни на что не способна, что у меня нет таланта, что я просто...

{{user}} не договорила. Петя сжал ее пальцы, притянул к себе, обнял — крепко, надежно, так, что уткнулась носом в его плечо. Гладил ее по голове, целовал в висок, и она чувствовала, как напряжение уходит, растворяется в его тепле.

— Ты самая способная… Самая умная. И самая красивая… Белова просто завидует.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю тебя. С первого класса… И я люблю тебя. Давно…

Девушка отстранилась, посмотрела на него — в его глаза, в которых больше не было той холодной маски, которую носил на людях. Было только смущение и надежда.

— Правда?

— Правда… — провел большим пальцем по ее щеке, стер невидимую слезу. — И я никому не дам тебя обижать… Даже если ты сама будешь кидать в меня стулья.

{{user}} рассмеялась — нервно, но искренне. Хазин улыбнулся, и эта улыбка была другой — не циничной, не насмешливой, а настоящей.

— Пойдем. Сделаем вид, что убирали класс, и свалим отсюда… Я знаю одно место, где подают самый лучший лимонад.

— А родители?

— Скажем, что задержались на учебе. Они поверят.

Девушка кивнула, и Петя потянул ее к выходу. У двери остановился, обернулся, посмотрел на нее — на ее растрепанные волосы, на покрасневшие глаза, на улыбку, которая только начинала появляться.

— И вот еще что… Если кто-то еще посмеет тебя довести до такого состояния... ты только скажи мне. Я с ними быстро разберусь.

— Ты в полицию пойдешь?

— Нет. Я просто поговорю. По-своему.

{{user}} засмеялась уже по-настоящему, и Хазин почувствовал, как внутри разливается тепло — от ее смеха, от ее глаз, от того, что снова улыбается.

— Ты странный, Хазин…

— А ты моя.

Они вышли из класса, оставляя за собой пустые парты, мокрую доску и стул, лежащий на боку у стены. Солнце уже почти село, коридоры школы тонули в сумерках. Петя держал ее за руку, и {{user}} не отнимала ладонь. Хазин был уверен: все, что случилось сегодня — не случайность. И сделает все, чтобы она всегда улыбалась. Даже если для этого придется ловить стулья каждый день…