любить сиглаев

Прохладное стекло панорамного окна приятно и успокаивающе холодило разгоряченную, покрытую легкой испариной кожу спины, но Сигма этого практически не замечал. В этот момент весь его огромный, сложный мир сузился до предела: до прерывистого, горячего дыхания, бешеного стука собственного сердца, отдавашегося в ушах тяжелым набатом, и того сумасшедшего, круговоротного водоворота ощущений, в который его безжалостно и страстно окунул Николай.

За окном простирался залитый мягкими, багрово-золотыми лучами полуденный закат — небо над Йокогамой окрасилось в тяжелые, глубокие тона плавленой меди, пурпура и расплавленного золота, предвещая скорый приход вечера, но в этой тесной, уютной квартирке время давным-давно потеряло всякое значение. Существовала лишь эта конкретная секунда, этот подоконник и они двое, запертые в собственном микрокосме.

Сигма сидел прямо на широком, обитом мягким материалом подоконнике, широко и беззащитно раздвинув ноги, полностью обнаженный, чувствуя всем телом каждый изгиб холодного пластика и упираясь пятками в оконную раму для лучшего упора. На самом краю подоконника, буквально в шаге от его бедра, в косых лучах заходящего солнца тускло блестела фольга и лежал уже аккуратно вскрытый, готовый к использованию презерватив. Николай то и дело лениво, с какой-то кошачьей грацией касался его пальцами, играя на нервах, дразня и затягивая и без того натянутую до предела струну ожидания.

Гоголь был одет лишь наполовину — его светлая рубашка и брюки были расстегнуты и спущены ровно настолько, чтобы абсолютно не мешать процессу, а вот легкое нижнее белье валялось где-то далеко на полу комнаты, заброшенное туда в порыве внезапной страсти. Николай стоял прямо между его разведенных ног, уверенно нависая всем корпусом, тесно прижимаясь горячей грудью к груди Сигмы и удерживая его за узкие бедра мертвой, но до безумия нежной, собственнической хваткой.

— Ты слишком напряжен, моя прекрасная, испуганная птичка, — тихо прошептал Николай прямо ему в губы, с лукавой, искрящейся безумием улыбкой заглядывая в широко раскрытые, расширенные от возбуждения фиалковые глаза. Его собственное дыхание было горячим, рваным и сбивчивым. — Расслабься же, ну. Позволь этому закату поглотить нас целиком, растворить в себе.

Не дожидаясь ответа или разрешения, Гоголь резко подался вперед, совершая глубокий, выверенный и плотный толчок, от которого у Сигмы мгновенно перехватило дыхание, а из груди вырвался громкий, сорванный, полный сладкой боли стон. В тот же самый миг длинные, прохладные пальцы Николая нашли его чувствительные соски, начиная методично, с какой-то извращенной, ласкающей жесткостью щипать, катать и перебирать их, заставляя Сигму выгнуться дугой навстречу каждому новому движению.

— Ах..~ Николай, сволочь...! — выдохнул Сигма, вцепляясь побелевшими от напряжения пальцами в широкие плечи Гоголя, оставляя на его светлой коже отчетливые красные следы от ногтей.

Николай и не думал останавливаться. Его ритмичные, глубокие толчки были безупречно выверенными — он двигался плавно, но невероятно настойчиво, заставляя Сигму буквально захлебываться в нарастающих волнах лихорадочного, ослепительного удовольствия. Каждое движение бедер отзывалось внизу живота звенящей судорогой, а постоянные, дразнящие прикосновения пальцев к груди доводили до абсолютного исступления.

Свет заката падал на их тесно сплетенные тела, окрашивая кожу в невероятные золотистые и багровые оттенки, создавая иллюзию какого-то сюрреалистического полотна. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь глухими, ритмичными звуками толчков, шорохом простыней и непрекращающимися, громкими, уже не сдерживаемыми стонами Сигмы, который полностью отдал себя во власть этого безумца.

Стеклянная поверхность за спиной Сигмы мелко вибрировала в такт каждому удару, отражая багровые вспышки закатного неба. Воздух в квартире казался почти осязаемым — он был густым от запаха разогретой кожи, табака, легкого парфюма и той первобытной, лихорадочной страсти, что застилала глаза пеленой. Сигма чувствовал, как спина начинает замерзать от холодного стекла, контрастирующего с обжигающим жаром чужого тела, но этот контраст только усиливал ослепительное безумие происходящего.

— Н-Николай... черт тебя дери, тише.. агх! — срырывающимся, хриплым голосом выдохнул Сигма, судорожно зарываясь пальцами в растрепанные светлые волосы Гоголя, оттягивая их назад, заставляя того вскинуть голову.

Но Гоголь и не думал сбавлять темп. Напротив, в его глазах вспыхнул тот самый опасный, нездоровый огонек азарта, который всегда предвещал бурю. Он перехватил запястья Сигмы, прижав их к подоконнику по обе стороны от его бедер, лишая возможности отстраниться или укрыться от этого напора.

— Тише? О нет, моя птичка, тишина — это для мертвецов, — смеясь одними губами, прошептал Николай, наклоняясь ближе и оставляя горячий, влажный след зубами на чувствительной шее Сигмы. В то же время его бедра совершили еще более глубокий, сокрушительный толчок, заставив Сигму выгнуться дугой и захлебнуться новым криком.

Ритм становился все более жестким и неистовым. Каждое движение Николая отдавалось в каждой клеточке тела Сигмы звонкой, сладкой болью, которая мгновенно плавилась в чистейшее удовольствие. Прохладный воздух из приоткрытой створки окна обжигал разгоряченную грудь, покрывая кожу мурашками, но изнутри их обоих сжигал настоящий пожар.

Сигма больше не пытался сопротивляться или сохранять остатки гордости. Его ноги сильнее сжались на бедрах Гоголя, притягивая того ближе, заставляя входить еще глубже, до самого предела. Мир за пределами этого подоконника, за пределами их тесной квартирки и угасающего заката перестал существовать. Йокогама шумела где-то далеко внизу своими вечерними огнями, но здесь, в этом крошечном эпицентре устроенного ими хаоса, были только они двое.

Пальцы Николая, до этого ласкавшие грудь, теперь скользнули вниз, перехватив Сигму за талию и помогая подстраиваться под этот безумный, рваный темп. Звуки их тяжелого дыхания, влажных толчков и скрипа оконной рамы сливались в единую симфонию.

— Не отвлекайся, — потребовал Николай, и в его голосе прозвучало нечто до странного серьезное, несвойственное его шутовской манере.

Сигма приоткрыл затуманенные глаза, встречаясь взглядом с сумасшедшими, яркими глазами Гоголя. В этот миг казалось, что они оба падают с огромной высоты прямо в это заходящее солнце, сгорая на лету.

Пределы терпения истончались с каждой секундой. Дыхание сбилось окончательно, грудь судорожно вздымалась, а внизу живота росло то самое невыносимое, звенящее напряжение, требующее немедленной развязки.

— Николай, я.. я больше не могу!... — выдохнул Сигма, вцепляясь зубами в собственную губу, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам.

— Тогда давай рухнем вместе, — с дикой, счастливой улыбкой отозвался Гоголь, делая серию быстрых, глубоких и предельно жестких толчков, доводящих до самого края пропасти.

Последний удар выбил из легких Сигмы весь оставшийся воздух. Слепящая, белая вспышка прошила тело от макушки до кончиков пальцев, накрывая их обоих мощной, разрушительной волной оргазма. Сигма судорожно вскрикнул, сжимаясь вокруг Николая в судорожном спазме, а Гоголь, глухо и надрывно застонав, сделал финальный рывок, замирая неподвижно, прижимая дрожащее тело Сигмы к своей груди так крепко, будто пытался растворить его в себе.

Несколько долгих минут они просто стояли неподвижно на фоне заката, тяжело и прерывисто дыша в унисон, пока вечерняя прохлада постепенно остужала их разгоряченную кожу.