любил. (version №1)

Каждую зиму городской парк преображался в ожидании Нового года. Ёлки наряжали мерцающими гирляндами, в небольших палатках продавались имбирные пряники и разливался глинтвейн, для детей сооружали горку. А в центре парка устанавливалась главная, праздничная ёлка, украшенная по всем канонам американского Рождества: на её ветвях красовались банты из алого бархата, гирлянда с крупными лампочками и огромные шары. Люди, обмотав шеи колкой мишурой, толпились вокруг чарующего дерева, ожидая новогодний салют, который ежегодно запускался отсюда.

Ладони Гоголя согреваются о бумажный стаканчик с глинтвейном, Николай нетерпеливо отхлёбывает обжигающий напиток. Он поправил бирюзовую мишуру на шее и поднёс стакан к губам Фёдора, невербально предлагая попробовать.

— Алкогольный?

— Нет, я бы побоялся брать что-то алкогольное за такую цену. Да и тут людей полно, сейчас напьются и переубивают друг друга. – хохотнул Гоголь, хватая Достоевского под руку.

— Хорошо, а то мне ещё за руль. — Федя мог бы поспорить, сказать, что в дальней части парка продают алкогольные напитки, но вместо этого сделал небольшой глоток и сухо пожал плечами.

В очередной раз натыкаясь на отсутствующую эмоциональность партнёра, Николай предпочёл выпить ещё глинтвейна. Внешний вид Гоголя можно было бы назвать праздничным - как минимум, из-за его красной шапки-колпака и блестящей мишуры - если бы не его уставшее лицо. Под глазами залегли темнотой синяка огромные круги, кожа выглядела болезненно, сухие губы трескались от нервных прикусываний. Было ясно, что последнее время Коле живётся не слишком сладко.

Однако, он весело шутил и торговался с продавцами бенгальских огней, подливал себе глинтвейна и катался на горке с местной ребятнёй. Николай старательно развлекал себя и всем своим поведением демонстрировал предновогоднее нетерпение.

Фёдор молчаливо сопровождал его везде, будто навязчивый и холодный фантом. Он безучастно наблюдал за деятельностью партнёра, занятый своими размышлениями, и не комментировал выходки Гоголя, абсолютно в них незаинтересованный. Для него был удивителен эмоциональный диапазон Коли, Достоевский не понимал, как человек способен чувствовать столько, причём одновременно и ярко.

— Феденька, давай отойдём? — Коля хитро улыбается, хватая руку Феди в свою. Достоевский повинуется и следует за ним, бесчувственно взглянув на их сцепленные кисти.

Атмосфера прилежащей к парку территории разительно отличалась от той праздничной, что Фёдор с Николаем лицезрели минуту назад. Здесь царила тишина, которая становилась абсолютной по мере отдаления от шумного торжества. Нетронутый слой снега таинственно мерцал в свете луны, он застилал собой даже маленькое, замёрзшее озеро, практически незаметное в темноте.

Под аккомпанемент хрустящего снега, Николай пробирается через рощу, поближе к озеру. Со времени последнего снегопада сюда не ступала нога человека, по крайней мере, с этого берега - на другой стороне водоёма скосился асимметричный снеговик. Очевидно, дети соорудили его во время потепления, когда снег стал липким и мокрым, хотя холодный ветер продолжал морозить красные щёки.

Остановившись неподалёку с озерцом, Николай взял руки Фёдора в свои, влюблённо рассматривая прекрасные глаза Достоевского. В груди Коли неприятно потянуло, Федя даже не смотрел на него, а темнота зрачков не выражала ничего тёплого. Точнее она не выражала вообще ничего.

— Феденька, я так люблю тебя... Я рад, что мы встречаем Новый год вместе. — Гоголь неуверенно улыбнулся и наклонился к губам Фёдора, мягко касаясь их своими в поцелуе.

Достоевский не отвечал на поцелуй, он вообще ничего не делал: пока Николай лелеял его уста, прикусывал нижнюю губу и прижимался ближе в объятиях, Фёдор просто стоял, пассивно принимая все ласки. Душу его терзали сомнения, а живот не скручивало от приятного чувства влюблённости или хотя бы возбуждения. Федя ничего не испытывал.

Фёдор был из тех людей, которых обычно называют «чёрствыми». Его редко трогало что-то, он практически не волновался и был максимально ограничен в выражении тех крох эмоциональности, что изредка посещали его холодную душу. Но Достоевский прекрасно понимал человеческую психологию, он умел управлять окружающими, хоть их эмоции и были ему чужды. С одной стороны, непоколебимость собственного спокойствия была зачастую на руку Феде, но с другой, она сильно мешала ему развивать некоторые аспекты своей жизни.

Когда Николай, отчаянно краснея, признавался в любви, слагая вдохновенные речи высоким языком, Фёдор слышал громкий стук своего сердца и чувствовал что-то странное внутри. Но он, привыкнув к душевной непоколебимости, считал это навязанным. Почему-то Достоевскому было легче считать, что его мозг просто подражает всем остальным людям, которые ежедневно переживают множество эмоций, чем посчитать свою привязанность или иное чувство настоящим.

Руки Гоголя слегка дрожали, он отстранился, учащённо вдыхая прохладный воздух. Глаза наполнились отчаяньем, такое выражение куда естественнее смотрелось на усталом лице Коли.

— Федя, почему ты меня не целуешь?... Уже как несколько недель ты не отвечаешь на видео, которые я тебе отправляю, не обнимаешь меня и не целуешь! Я не понимаю..

Фёдор устало вздохнул, выражая тем самым своё полное нежелание участвовать в конфликте или обсуждать что-либо. Коля нахмурился и выпустил его кисти из своих.

— Федя, скажи, ты разлюбил меня? Ты же знаешь, что своей безразличностью мучаешь нас обоих. — Николай не хотел произносить вслух этот вариант. Он даже не хотел думать, что Феденька, его любимый и самый лучших Феденька, сможет отвернуться и отвергнуть.

— Лично мне безразличность дискомфорта не причиняет. — монотонно парировал Достоевский.

Гоголь замер и притих, будто Фёдор только что влепил ему пощёчину. Тысячи навязчивых идей мгновенно заполнили больную голову, Николай умудрился найти подтверждение ужасной догадке в ответе Достоевского. Ведь нормальной реакцией было бы отрицание, люби его Федя так, как любил раньше...

Гоголь не понимал, как возлюбленному может быть так безразлично всё, а в особенности их отношения. Уже три месяца Николай пытался спасти их союз, искал проблемы исключительно в себе, терпел пренебрежение. В ущерб своему свободному времени и психофизическому состоянию Коля прощал и любил. Не может же всё это пройти даром?

— Да ты можешь хоть раз ответить мне нормально?! — внезапно срывается на крик Николай, — Это просто невозможно, хотя бы наори на меня, ударь меня, скажи, что бросишь меня навсегда! Или тебе настолько на меня срать, что ты не станешь даже выражать своё недовольство?!

По правде говоря, даже сам Гоголь не ожидал от себя подобного монолога. Он очень боялся обидеть важного человека, боялся расставания, боялся грядущего одиночества. Но больше не мог держать всё в себе. Накопленные эмоции вырвались наружу, наконец-то Коля открыто демонстрировал состояние, которым он был обязан дражайшему Фёдору.

В Достоевском ситуация чувств не пробудила. Он приподнял бровь, глядя на Николая, словно на умалишённого.

— Не скандаль, не маленький. Ты пил таблетки сегодня?

Коля истерически смеётся, хватаясь за голову.

— Даже не изображай, что тебе не похуй на эти таблетки, да и на меня! Зачем нужно было обманывать меня?! Ты ведь знал, как сильно я тебя люблю!!!

Фёдор вздохнул, не тронутый чужими страданиями. Он сделал пару шагов к Николаю, чтобы привести в чувства разбушевавшегося партнёра, но Гоголь лишь попятился назад, нарушая гладкость снежного покрова своими сапогами. Кажется, поток эмоций затмил собой здравые попытки успокоиться, поэтому Николай лишь отступал, продолжая вопить:

— Я постоянно уделял тебе всё своё время, я моментально отвечал на сообщения и не пропадал надолго, я помогал тебе во всём, даже если эта помощь была в ущерб мне самому! Я всегда был рядом и всегда поддерживал, хотя часто моё психическое состояние-

Речь прервалась. Николай резко ухнул вниз, вскрикнув от неожиданности, а Фёдору понадобилось пару секунд, чтобы осмыслить произошедшее.

На месте, где только что стоял Гоголь, размахивая руками, теперь была дыра. За экспрессивной речью Коля не заметил, как вышел на подтаявший за время потепления лёд, что стало его роковой оплошностью. Николай барахтался в ледяной воде, цеплялся замерзающими пальцами за скользкие края льда, а план действий, необходимых для спасения в подобных ситуациях, покинул голову несчастного от потрясения.

Достоевский ринулся к пробоине во льду и лёг на живот, дабы распределить вес тела по всех поверхности соприкосновения. Он лежал на том участке озера, где Коля стоял минутой ранее, что давало хоть какую-то гарантию прочности льда в этом месте. Фёдор пытается помочь, он вытягивает Николая из воды своими тоненькими руками, но всё без толку: силы медленно покидают их вместе, тёмная глубина забирает Гоголя себе, холод отнимает последние жизненные крупицы.

Федя смотрит в глаза полуживого Коли и медленно разжимает свои пальцы, которые помогали Гоголю держать голову на поверхности. Достоевский прикрыл собственные очи и перевернулся на спину, мерно вздыхая после сопротивления с природой. Холодный воздух наполнял тело свежестью.

В тот момент, когда он отпустил чужую руку, в голову пришло осознание абсолютной безысходности. Николаю не суждено было выжить. Истинной загадкой была вся жизнь этого странного юноши - наполненная страданиями, печальная, драматичная, но зато такая яркая. И Достоевский всегда знал, что такие люди долго не живут, ведь под гнётом всех испытаний судьбы им суждено погибнуть волей случая, либо наложить на себя руки, прибывая в бесповоротном несчастье. Так и в чём смысл продлевать жизнь человека, который бы не смог быть счастливым в первую очередь из-за самого Фёдора?

В груди у Феди странно щемило, всплески воды более не нарушали умиротворение безлюдного уголка. Странная пустота внутри не походила на привычную безэмоциональность, она была иной на этот раз, как будто Достоевский лишился важной части себя. Вспомнилось нетерпение перед встречами с Колей, радость от его сообщений, учащённое сердцебиение во время поцелуев.

Фёдор открыл свои глаза, взирая на бескрайний небосвод. Все сомнения ушли, осталась только горечь. Истина, до которой Достоевский столько времени не мог добраться, оказалась простой и печальной.

Он любил Николая. И любил его сильнее, чем кого-либо.