lunch

В комнате необычайно душно, несмотря на работающий кондиционер.

Лето принесло с собой яркие лучи медово-желтого цвета, которые весь день распространялись по доступным местам, создавая солнцепёк, и даже к вечеру не давали остыть полноценно. В городе все еще чувствовался жар от нагретых дорог, духота, которая вперемешку со влагой, характерной для местности улиц Кореи, смешивались в единую погоду. Лето было ярким и падким на солнце, словно создавая такой симбиоз. Дождей или пасмурности давно не виднелось на горизонте, что, казалось, будто лучи вечность правит на небе.

Ночью ситуация менялась. Становилось немного легче, когда жар от солнце переставал касаться нежной кожи, пытаясь окрасить ее в карамельный, когда духота спадала. Город начинал остывать, а вместе с этим начинали остывать и сами люди, замучившись за целый день. Особенно не повезло тем беднягам, которые проводили день на улице или под солнцем. Ночью мир раскрашивался темными красками, словно кистью, и преображался после длинного дня.

Кондиционер на фоне гудел. В комнате было прохладно, но одновременно с этим душно от общего жара между двумя телами. Прохладный воздух не помогал охладить запал, не мог справиться с огнем, который разгорался раз за разом. Это было похоже на столкновение двух планет, объятых теплом, и ничего постороннее не могло помешать им, потому что в своем мире – они центр, они главное светило друг для друга. За светом нужно идти, ведь он, по легендам, приведет тебя на правильный путь, вот и они шли друг за другом.

Горели диоды подсветки, переливаясь то красным, то розовым цветом. Не было другого света. Из панорамных окон виднелся лишь ночной город с его огнями, похожими на меленькие точки, и свет далекой луны.

В квартире было тихо.

Сбившееся дыхание оседало на щеках, когда их глаза встретились друг с другом на близком расстояние. Темные, почти похожие на саму ночь, глаза отражали красный свет, подобно тому огню, что скрывался где-то глубоко внутри. Стоило только приглядеться – вот и он, как на ладони.

Сонхва сидел на мощных, натренированных за все это время бедрах, сжимая их в одном положение своими. Его волосы выбивались из прически, которую он старательно делал, спадая волнами на глаза, касаясь покрасневших щек. Аспидные, они струились вниз, поражая отросшей длиной, и вбирали в себя цвет, распространяющийся по комнате. Сонхва тяжело дышал, сам не зная, от чего, и его грудь вздымалась подобно рекордсмену на забеге. Он чувствовал себя загнанным в клетку, жар приковывал его на место, заставлял медленно, но верно расплываться. Тело горело, не слушалось, будто хотело угнаться за всеми возможными ощущениями, пока мысли в голове становились все сумбурнее и грязнее. Жар внизу живота был сладким и терпким, как его любимое вино, и сводил с ума. Тело объято томительным ожиданием продолжения до мурашек по коже, до сводящих конечностей.

Хонджун под ним распластался на светлых простынях. Его волосы разлетелись по подушке, словно создавали облако, и их более светлый оттенок почти полностью сменился на свет диодов в комнате. Его губы покраснели и стали больше, чем обычно, все еще блестели от слюны, делаясь ярким пятном на бледном лице. Глаза подобно хищнику каждый раз смотрели жёстко, будто пробирались внутрь, будто в самое сердце прочно залазили, чтобы задеть за живое. Они были такими манящими, что Сонхва боялся хоть на секунду оторваться от них, чтобы не потерять контакт. Хонджун дышал тяжело, его грудь вздымалась раз за разом. Чёрная рубашка, расстёгнутая на все петли, струилась по бокам, оголяя мышцы, за последнее время увеличившееся в размерах. Сонхва мог почувствовать его возбуждение всего лишь немного двинувшись со своего места – они делили, кажется, общий жар и общую терпкость момента. Все было так далеко от них, пока они смотрели друг другу в глаза, дыша одним воздухом, переплетая конечности.

Сонхва руками опирался в грудь, а Хонджун пальцы сцепил на его бедрах. Они не могли остановить себя: хотелось смотреть, словно на экспонат в музее, впитывать в себя всю красоту, наслаждаться жаром другого.

Было много и мало одновременно.

Сонхва чувствовал, как сильные ладони поглаживает оголённую часть бёдра не доходя до ткани, как сжимают кожу до красных следов. Грудь спирает, и он вновь тяжело дышит, пытаясь ухватиться за реальность, ускользающую от него, как зыбучий песок в пустыне. Хонджун был горячим, словно печка, и тянул его за собой куда-то вниз, в недра удовольствия.

— Так это мой сюрприз? Разве ужин не был им?

— Остался десерт.

— Я так понимаю, — Хонджун закусывает нижнюю губу, а его рука осторожно подцепляет край нежно-розового чулка, играясь с прелестными кружевами, вновь пальцами сжимая кожу, словно находя в этом удовлетворение. Сонхва чувствует мурашки по коже, и сбытое дыхание говорит само за себя, — мой десерт – это ты?

Сонхва вместо ответа втягивает воздух в легкие, когда Хонджун тянет край чулка, чтобы тот с хлопком ударился о кожу.

— Ты так напряжен для того, кто все это затеял.

Хонджун ведет ладонью вверх, касаясь тонкой полоски ткани вдоль ноги от чулков до кружевных трусиков. Его пальцы с любопытством ощупывают все, что могут, касаются своим жаром, словно намерено пытаются свести с ума.

Сонхва чувствует дрожь, приходящую в замен на мурашки, и его бедра непроизвольно напрягаются, пытаясь не поддаться.

— Разве это не мило? Ты весь вечер сидел в этом, спрятавшись за обычной одеждой.

— Мне нравилась сама мысль об этом, — Сонхва подает голос, — нравилось такое ожидание. Я сходил с ума, чувствуя весь вечер, как чулки так плотно сжимают мои бедра, как кружева впиваются в кожу. Никто не знал, что спрятано у меня под одеждой, потому что я приготовил это именно для тебя.

— Я люблю сладкое, как ты угадал, что именно такое?

— Я очень хорошо тебя знаю.

Сонхва двигает бедрами и ловит чужое возбуждение в ловушку, ощущая его прямо под собой. Руки сильнее сжимает кожу, впиваясь до боли, до красных следов, пока Хонджун внимательно следит за всеми его действиями. Его взгляд такой внимательный, такой невозможный, что дыхание спирает только от этого.

— Так значит, со своим сюрпризом я могу делать все, что хочу? И даже попробовать?

— Да, — Сонхва выдыхает. В голове столько ужасных мыслей, подпитывающих его возбуждение, что невольно начинаешь сходить с ума от них. Ожидание убивает его.

Хонджун поднимает руку, касаясь его щеки, и Сонхва, будто котенок, ищущий ласки, прижимается в ответ. Его глаза-бусинки переливаются под диодами, делая весь вид еще более сексуальным. Хонджун большим пальцем поглаживает пухлые губы, уделяя особое внимание нижней, при этом удерживая за челюсть. Несмотря на то, что от этой хватки легко избавиться, Сонхва даже не пытается. Он следует за касаниями, тяжело дыша.

— Такой красивый, такой чудесный, — Хонджун говорит, притянув за челюсть еще ближе к себе. Сонхва почти падает на его грудь, не находя в себе силы сопротивляться, — самый очаровательный парень в мире. Ты само совершенство, Сонхва.

Пак хрипло стонет от комплиментов и прикрывает глаза. По телу новой волной стремится жар, который заставляет его вздыхать, чувствовать себя таким слабым под влиянием этого человека. Он всегда чувствует дрожь по телу, когда Хонджун говорит ему комплименты, когда смотрит такими преданными глазами, словно видит перед собой весь мир. Это заставляет почувствовать себя особенным, таким счастливым в чужих руках.

— Хочешь попробовать?

— Очень. Я хочу насладиться всей сладостью.

Сонхва кокетливо улыбается, растягивая распухшие от поцелуев и укусов губы, проводит по ним языком и наконец выпрямляется. Его спина выгибается, пока руки опираются на грудь. Он не уверен от чего это, но чувствует себя сексуальным и таким особенным прямо сейчас. Хонджун всегда заставляет быть таким. Он - самое дорогое рядом с ним.

Сонхва поднимается на ноги, выпрямляясь во весь рост, чтобы продемонстрировать себя, и улыбается яркой улыбкой. Стеснение уходит на второй план, напряжение в мышцах спадает, словно по щелчку, когда Хонджун садится на кровать, скинув рубашку, и вновь смотрит так мягко и ярко, что не остается сомнений – Сонхва любим. Это осознание пробирает по коже, добирается до самого сердца, чтобы расцвести красотой внутри.

Хонджун тянет к нему руки, касаясь бархатной кожи и прижимается ближе. Он обнимает за талию, скрестив руки за спиной, и Сонхва зарывается пальцами в светлые волосы, смотря сверху вниз. Они вновь встречаются взглядами, непроизвольно улыбаясь друг другу.

— Ты чудесный.

— Спасибо, Хва-я, — Хонджун целует полоску на животе, маленькими и нежными поцелуями оставляя влажные следы, —я ценю это.

Сонхва откидывает голову, выпуская весь воздух из лёгких, пока прислушивается к ощущениям своего тела. Хонджун руки спускает на бёдра в районе кружевных трусиков, касаясь полупрозрачной ткани кончиками пальцев, целует кожу на животе, не побаиваясь кусаться и оставлять яркие следы. Его зубы впиваются, терзают, а язык медленно зализывает оставленные отметены, словно ласковый кот. Сонхва непроизвольно даже поглаживает его по голове, одобряя все действия.

Хонджун спускается ниже, добираясь до края кружев, не отрывая взгляд. Сонхва тихо выдыхает, стараясь унять дрожь. Она непроизвольная, слегка неожиданная, и он понятие не имеет, что с ней делать.

— Тебе нравится?

— Очень.

Хонджун зубами оттягивает край кружев, пробегаясь по ним языком, и отпускает. Сонхва шипит от резкого соприкосновения, в отместку больно оттянув волосы на затылке. Хонджун делает так еще раз, а потом разворачивает Сонхва в своих руках, делая это так просто, будто бы это ничего не стоит. Комната вокруг них продолжает играть яркими красками с переливами красного и иногда чего-то более светлого. Не успев среагировать, Сонхва стонет громче, когда острые зубы впиваются в ягодицы. Руки сжимают мягкую плоть с двух сторон, оттягивая, разминая и будто бы играясь с кожей. Острые зубы атакуют, не стесняясь больно впиваться, оставлять следы, оттягивать и целовать. Сонхва не знает, что ощущать по этому поводу, но не просит остановиться: это приносит новую порцию возбуждения, вновь делает его особенным.

Хонджун хоть и нетерпелив, но довольно осторожен в своих действиях. Сонхва не хочет возбуждаться от этого еще больше, но делает это. Жар скапливается тягучей пружиной, которая сжимается внутри.

Непонятно, сколько времени проходит, пока Хонджун не перестает мучить его укусами и поцелуями, но Сонхва чувствует, как ягодицы горят огнём, как кожа на внутренней части бедра побаливает от острых ощущений. Его совсем не жалеют, оставляя один след за другим.

Ноги перестают держать и он цепляется за Хонджуна, стараясь устоять на месте. Мысли в голове сходят с ума, заставляя забыть обо всем и только лишь сосредоточиться на чужих касаниях.

— Хочешь лечь?

— Да, — выдыхает Сонхва, расслабляясь.

Он забирается в постель самостоятельно, чувствуя себя лучше, когда под ним оказывается плоская поверхность, куда он переносит весь вес. Хонджун просит его перевернуться на живот, что Сонхва и делает.

Руки на ягодицах вновь разминают кожу, оттягивая, сжимая. Сонхва стонет, руками комкая края подушки, и томительно ожидает продолжения, которое последует. В голове тысяча и одна мысль– ни одной хорошей. Все крутится вокруг собственного возбуждения и горячих рук на его теле. Сейчас хочется раствориться в этом, не обращая внимание на остальной мир,

Держать Сонхва в своих руках одно удовольствие, кожа у него мягкая и гладкая, и просто касаться её это то, что сводит Хонджуна с ума.

Сонхва чувствует дыхание возле своих ягодиц, как кружева отодвигают в сторону, играясь пальцами. Дыхание спирает, мысли путаются, и единственное, что он хочет, так это отпустить все напряжение, наконец получить разрядку. Возбуждение давит, мешая выдохнуть. Сонхва руками цепляется за подушку, не жалея ткань.

Язык Хонджуна очерчивает розовую дырочку неожиданно, что выбивает из него удивлённый вздох. Ткань чулков впивается в кожу, делая ее красной от этого, трусики просто отодвигают в сторону, чтобы не мешались. Лодыжку, скрытую тканью, подхватывают — освобождают место. Сонхва подчиняется этим действиям, не находя сил сопротивляться.

Хонджун проникает внутрь языком и проходится по стеночкам, провоцируя на более острые ощущения. Ловкий и быстрый, он находит свой темп, ввинчиваясь внутрь. Хонджун тянет к себе ближе и сам стонет мучительно, смакуя на вкус. Прикрывает глаза и с упоением двигает языком, ухмыляясь, когда чувствует, как сильно мышцы живота и ног напрягаются в ответ на каждое действие.

Сонхва может издать только громкий стон, выгибаясь в спине, и крепче вцепиться в подушку, что, кажется, будто та сейчас порвется от той силы, с которой он сжимает ее.

Хонджун только сильнее руками сжимает кожу, не останавливаясь. Сонхва податливый, распалённый от всех прикосновений и нежный в его руках, что это кажется таким драгоценным. Его тело дрожит, как осиновый лист, а стоны бесстыдные, громкие. Сонхва губы кусает и пытается отодвинуться, потому что для него слишком много ощущений в один момент, но его намертво фиксирует на месте, не давая сдвинуться. Он издает хрипы, пытаясь взять себя в руки, но выходит плохо. Ему феерически хорошо, ему хочется ещё. Все мысли, тревожащие его до этого, забываются по щелчку пальцев.

— Хонджун, ах, помедленнее! — Сонхва пальцы на ногах поджимает, выгибаясь в спине, хватается за все, что можно и переживает свою часть наслаждения.

Хонджун отстраняется; по его подбородку стекает слюна, губы распухли. Он смотрит на отметины на бледной коже, которые оставлены им, и упивается видом. Все это – его рук дело, его порция сладкого ужина сегодня. Он восхищается тем, каким запыхавшимся, развратным выглядит Сонхва, тяжело дыша и хватаясь за подушку. То, до какого состояния он уже успел его довести, — восхитительно.

— Хонджун-а! — стонет Сонхва, когда язык вновь проникает внутрь, проходится по стеночкам, толкается в разгорячённое нутро и двигается там, задавая свой агрессивный темп.

Хонджун проталкивает два пальца вместе с языком, растягивая стеночки. Они поддаются с легкостью, готовые к такому вторжению. Сонхва стонет еще громче, стараясь сдержать себя от желания свести ноги, чтобы хоть немного унять все ощущения. Хонджун, однако, проталкивает язык, как можно глубже, ласкает тугие стеночки пальцами, вылизывает с удовольствием. Доводит тягуче медленно, словно пробует на вкус. Мучает.

Стоны Сонхва такие громкие, он давно перестал себя сдерживать. То как тот дрожит всем телом, стонет бессвязно, разваливаясь на части — отдельный вид искусства.

Слюны настолько много, что она стекает по подбородку, капает на простыни, на ягодицах остаётся. Хонджун выпрямляется, замирая на месте, чтобы полюбоваться открывшимся видом на гладковыбритую кожу и сжавшуюся дырочку, из которой обильно сочится слюна. Комната наполняется тишиной вперемешку с ярко-красным светом, который подсвечивает их фигуры в полумраке. Хонджун, вытерев ладонью подбородок, ведёт большими пальцами вдоль ложбинки между ягодицами, раздвигая округлые половинки, а после, не сдержавшись, оставляет громкий шлепок. Сонхва вскрикивает, разворачиваясь, чтобы взглянуть ему в глаза. Ягодицы после укусов и удара горят огнем.

Хонджун, усмехнувшись, дотягивается до сжимающегося ануса, который требует внимания, и прижимается к нему губами, посасывая.

— Хонджун! — Сонхва стонет от этой картины, пытаясь собрать себя по кусочкам.

Сонхва чувствуется, как ему становится плохо от всех ощущений. Умелый язык и пальцы доводит до изнеможения, до поджатых пальцев на ногах, до громких вскриков. Сонхва чувствует, как Хонджун вновь играет с кружевам на чулках, как зарывается под них пальцами свободной руки.

Все его сводит с ума.

Сонхва обхватывает член, зажатый между его телом и кроватью, и, отодвинув края трусиков, двигает рукой вдоль.

Пик удовольствия достигает его неожиданно. Сонхва громко вскрикивает, выгибаясь в спине до хруста, и отдается наслаждению. Он пачкает собственный живот спермой, приходя в себя. Хонджун удерживает его на месте, не давая пошевелиться, и продолжает двигаться языком внутри, смакуя на вкус послеоргазменное тело, бьющееся дрожью. Сонхва закатывает глаза от дополнительной стимуляции, хватая воздух ртом, не сумев прийти в себя.

— Хонджун, остановись! — больше похоже на скулеж, но Сонхва не находит в себе силы на большее.

Хонджун наслаждается тем, насколько сильно смог довести Сонхва лишь своим языком, насколько сильно тот умоляет его прекратить, дрожащим голосом вздыхая в ответ на движения.

Ким наконец отпускает его, прекращая терзать расслабленное тело. Дышит тяжело и часто, смотрит сыто и тыльной стороной руки вытирает губы. Он поцелуями поднимается от пострадавших ягодиц, касается ткани кружев, поднимается по спине. Влажные поцелуи охлаждают горячую кожу.

Хонджун нависает над ним, заслоняя своим телом, и мельком целует в шею. Сонхва расслабленно выдыхает, прикладывая усилия, чтобы развернуться. Его встречает тепло карих глаз, которые смотрят на него, мягко переливаясь.

— А как же ты? — Сонхва скрещивает руки у Хонджуна за шеей, взволнованно смотря.

— Это мой подарок, и я волен делать все, что хочу. Я попробовал его, что мне еще нужно?

— Хонджун, — Сонхва пальцами пробегается по оголённой груди, спускаясь ниже, — я люблю тебя.

— Я тоже люблю, Хва.

Сонхва улыбается, целуя Хонджуна в щеку. В ответ тот поглаживает его спутавшиеся волосы, аккуратно приводя их в порядок.

Сонхва хитро улыбается, и его руки подбираются к штанам, довольно ловко справляясь с замком и пуговицей. Он обхватывает эрекцию ладонью, ощущая ее вес. Сонхва уверен, что головка покраснела за все это время; смазки уже достаточно, чтобы он спокойно мог начать двигать рукой.

Несмотря на протесты Хонджуна, он волен отплатить той же монетой. Изо рта Кима вырвался тихий стон облегчения, когда стимуляция на члене становится ощутимой. Сонхва делает несколько движений вверх-вниз, распределяя вязкую смазку, которая естественным образом накопилась на члене. Он выворачивает запястье, увеличивает или уменьшает темп – лучшее комбо для его парня. Хонджун от долгожданной стимуляции стонет ему почти в ухо, прикрывая глаза. И от этого пробирает до мурашек. Сонхва начинает двигать рукой активнее, давая возможность Хонджуну еще раз потрогать свое тело, поиграть с кружевами или оставить пару укусов на шее.

Хонджун кончает ему в руку, хрипло застонав, и почти заваливается на него, когда силы покидают его.

Они тяжело дышат в унисон, пытаясь прийти в себя.

За окном давно глубокий вечер со светом городских фонарей, шумом и остывающими после жары улицами. Красная подсветка касается кожи, выделяясь на фоне.

— Хочешь в душ?

— Я устал, — хнычет Хонджун.

— Нам нужно в душ.

— Ты жесток.

— Я все еще твой подарок, не забывай, — Сонхва хихикает, — мне нудно в душ. И мы идем в душ.

— Слушаюсь, — смиренно выдыхает Ким.

Хонджун выдыхает, перекатываясь на другую сторону кровати.

— Только полежу чуть-чуть.

— Хонджун!