«лучший подарок»

Снег за окном падал крупными, почти невесомыми хлопьями, оседая на чёрных ветвях елей и приглушая все звуки за стенами загородного дома. Внутри было тепло, шумно и пахло мандаринами, глинтвейном и хвоей. Себастьян смотрел на огонь в камине, но не видел его: взгляд рассеянно скользил по языкам пламени, мысли были далеко — в телефоне, который он сжимал в ладони под столом, как школьник на скучном уроке.

Он писал Кими несколько часов назад. Ещё в семь вечера, когда на кухне только начинали резать салаты, а Марк, уже слегка захмелевший, громко спорил с Риккардо о том, как правильно запекать утку. Сообщение было простым: «Приезжай, если хочешь. У меня дома собираемся. Будет весело». Без смайликов. Без лишнего давления. Но даже это далось ему нелегко: палец над кнопкой «отправить» завис на добрые десять секунд.

Ответа не было.

Себастьян сглотнул, провёл языком по пересохшим губам и заставил себя убрать телефон в карман. Нельзя было так зависеть от одного человека. Но, чёрт возьми, с Кими всегда было иначе. Где-то между пит-лейнами, общими пресс-конференциями и случайными разговорами у кофейного автомата в моторхоуме Себастьян потерял себя в этом финне. В его немногословности, в том, как он щурится на солнце, как ворчит после гонки и как неожиданно мягко улыбается, когда думает, что никто не видит.

Себастьян видел. Потому что сам не сводил с него глаз.

— Себ, ты чего такой кислый? — голос Марка вырвал его из мыслей. Веббер сидел рядом, развалившись в кресле, и с любопытством разглядывал его поверх бокала. — У тебя лицо, как будто ты на последнем круге потерял шесть позиций.

— Устал, — коротко ответил Себастьян, натягивая улыбку.

Марк хмыкнул, не поверив, но не стал допытываться. Вместо этого он снова повернулся к остальным — Шумахер что-то рассказывал, и все слушали его с тем особым почтением, которое не требовало тишины, но создавало её само. Даниэль и Дженсон возились на кухне, периодически доносились взрывы хохота, звон посуды и пахло чем-то подгоревшим.

— Ну всё, — послышался голос Баттона, — кажется, утка решила покончить с собой. Но мы её спасли.

— Ты забыл про соус, — вторил ему Риккардо.

— Это не соус, это... художественное решение.

Марк заржал так, что чуть не подавился.

Себастьян улыбнулся. Честно, широко, на секунду забыв про телефон. Но грусть в груди никуда не делась, она была вязкой, как топливо, и тёплой, как пар над чашкой. Глупо. Это же просто дружеская вечеринка. Просто Новый год. И он просто пригласил человека, который, возможно, даже не читает его сообщений.

А может, и читает. И молчит. И это хуже всего.

Шумахер подлил Себастьяну белого вина — сухого, с лёгкой минеральной ноткой. Тот поблагодарил кивком и снова посмотрел на часы. До полуночи оставалось чуть меньше часа.

— Ты ждёшь кого-то? — спросил Михаэль тихо, наклонившись к нему.

Вопрос был мягкий, почти отеческий. Себастьян не стал врать.

— Написал одному человеку. Пока тишина.

— Ну, Новый год — время чудес, — Шумахер усмехнулся и подмигнул. — Иногда люди приходят неожиданно.

Себастьян только пожал плечами и сделал глоток. Словно это могло как-то заглушить тревогу.

Тем временем в гостиной становилось всё шумнее. Кто-то включил музыку — сначала тихо, фоном, потом громче. Льюис и Росберг приехали позже, чем планировалось, и теперь сидели на диване, что-то активно обсуждая. В руках у Нико была бутылка шампанского, которую он спас от тёплой кухни, поставив прямо на пол у камина.

— Секунду, — раздался с кухни голос Дженсона. — Так, подержи. Нет, не так. О Боже. Да, вот так.

Что-то грохнуло. Марк снова заржал.

— Рик, ты вообще что-нибудь умеешь? — крикнул он.

— Я умею водить машину и выглядеть привлекательно, — ответил Даниэль, — но, к сожалению, не одновременно с готовкой.

— Логично.

Себастьян рассмеялся, и этот смех был почти настоящим. Почти.

Он снова вытащил телефон. Ничего.

Внутри похолодело. Нет, не от страха, а от той самой щемящей пустоты, которая появляется, когда ждёшь ответа от человека, который тебе небезразличен. И не просто небезразличен. Кими Райкконен был его тихой, но упрямой одержимостью. Себастьян не мог объяснить, за что. За взгляд? За голос? За то, как тот уходит от разговоров, но остаётся в комнате, когда все остальные уже ушли? За то, как он однажды сказал «не тупи» в ответ на какой-то глупый вопрос, и от этого стало так тепло, как не бывает от самых громких комплиментов?

Кими не был идеальным. Он был сложным, грубым, неудобным. И именно поэтому Себастьяну так сильно хотелось быть рядом.

Он посмотрел на стол. Все блюда уже почти готовы, свечи горели, отражаясь в бокалах. Оливье, салаты, утка, которую Даниэль и Дженсон с гордостью поставили в центр. Марк тут же начал её фотографировать.

— Это для истории, — пояснил он серьёзно.

— Это для того, чтобы доказать, что она не сгорела? — съязвил Шумахер.

— И это тоже.

Льюис засмеялся, Нико покачал головой.

Себастьян снова глянул на часы. Без пятнадцати.

— Может, позвонишь ему? — тихо предложил Марк, вдруг оказавшись рядом. В его голосе не было насмешки.

— Нет, — Себастьян покачал головой, сжимая бокал крепче. — Он не любит, когда его торопят.

— А он вообще любит хоть что-то, кроме льда и моторов? — Веббер улыбнулся, но не зло.

Себастьян пожал плечами. Он не знал. Возможно, именно это и манило — загадка, в которую хочется нырнуть.

Всё начало кружиться быстрее. Марк разливал шампанское, Шумахер снял с полки какой-то забавный колпак и надел его на Нико, Даниэль вручил Дженсону гирлянду, которую тот обмотал вокруг себя, как боа. Льюис включил на телефоне обратный отсчёт. Стало душно. И радостно, и тоскливо одновременно.

Себастьян стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Дорога к дому была пустой, но на снегу, под фонарём, виднелись свежие следы шин. Кто-то уже приехал раньше. Это могло быть всё что угодно. Соседи. Доставка. Снежная галлюцинация от усталости.

Но сердце всё равно сжалось.

— Открывайте шампанское! — крикнул кто-то.

— Пора!

Себастьян отвернулся от окна и заставил себя улыбнуться. Все поднялись, окружили стол, зазвенели бокалы. Он тоже поднял свой.

— С наступающим! — хором, чуть нестройно, но искренне.

Часы начали бить. За окном вспыхнули первые, робкие фейерверки, а в комнате всё потонуло в смехе, объятиях и блеске гирлянд.

— Себ, — Даниэль оказался перед ним, раскрасневшийся, с улыбкой до ушей, — а теперь закрой глаза.

Себастьян моргнул.

— Зачем?

— Просто закрой. Это сюрприз.

Он колебался лишь мгновение. Всё равно нечего ждать. Всё равно — уже полночь.

Он закрыл глаза.

Вокруг слышались тихие смешки, шёпот, возня. Кто-то что-то тащил, скрипнули половицы, Марк прошептал «аккуратно, блин». Шуршание упаковочной бумаги. Снова смех, сдавленный, как будто все держали в себе какую-то невероятно смешную тайну.

— Можно открывать.

Себастьян открыл глаза.

Перед ним стояла огромная подарочная коробка. В человеческий рост. Ярко-красная, с золотой лентой, приподнятой крышкой и бантом, который съехал набок. Она пахла картоном, лентами и чем-то знакомым. Свежим. Морозным. С нотами бензина и мяты.

— Открывай, — почти хором произнесли все.

Себастьян, всё ещё не понимая, сделал шаг вперёд. Руки слегка дрожали, хотя он и сам не знал почему.

Он поднял крышку.

И замер.

Внутри, в облаке красно-золотых лент, сидел Кими.

Кими Райкконен. Собственной персоной. Оголённый торс, на котором кое-как держались обрывки лент, взлохмаченные волосы, джинсы и выражение лица, которое могло бы убить, если бы не лёгкий румянец на скулах. Он сидел, согнувшись, неудобно, явно уже долгое время, и смотрел на Себастьяна с той фирменной смесью злого смирения и раздражения.

— Что за... — выдохнул Себастьян, отступая на полшага.

— Я не знаю, зачем ты меня сюда посадил, — прохрипел Кими, и голос у него был чуть севший, как будто он просидел в этой коробке не один час. — Но, блядь, если я узнаю, кто это придумал...

— Он проспал в этой коробке три часа, — с трудом сдерживая смех, сообщил Шумахер. — Мы его еле добудились.

— Это лучшее, что я видел в своей жизни, — простонал Марк, хватаясь за бок.

— Кими! — выдохнул наконец Себастьян, всё ещё не веря своим глазам. Щёки у него загорелись. То ли от смущения, то ли от того, как резко стало жарко.

Кими поморщился и попытался выбраться, но ленты держали. Он выглядел как самый нелепый и одновременно самый привлекательный подарок на свете. Себастьян почувствовал, как у него подкашиваются колени, а в груди всё переворачивается.

— Ну и долго ты будешь стоять? — ворчливо бросил Кими, не глядя на остальных. — Помоги мне вылезти. Я уже заебался сидеть.

Себастьян, сглотнув, наклонился, взял его под руку и помог выбраться. Ленты скользили по разгорячённой коже, и от близости перехватывало дыхание. Он аккуратно стянул их с плеч Кими, пока остальные снова начали аплодировать и свистеть. Пару раз он замер, когда пальцы касались тёплой кожи, и в голову лезли совершенно не новогодние мысли.

— Держи, — тихо сказал Себастьян, собрав ленту в клубок и вложив её Кими в ладонь. — Пригодится.

Кими посмотрел на него так, как будто хотел что-то сказать. Но вместо этого он развернулся, подошёл к столу, схватил чей-то стакан с шампанским и залпом выпил.

В комнате повисла пауза. Все смотрели на них. Кто-то явно ожидал признания. Но Кими не был настроен на разговоры.

Кими поставил пустой стакан на стол с глухим стуком. В комнате на секунду стало тихо — так тихо, что Себастьян услышал, как за окном, где-то очень далеко, взрываются чьи-то запоздалые фейерверки. Все смотрели на них. Кто-то затаил дыхание, кто-то с трудом сдерживал улыбку. Даниэль приподнял брови, Марк сделал вид, что ему срочно нужно ещё шампанского, но глаза у него были слишком блестящими, чтобы скрыть азарт.

Себастьян не мог пошевелиться. Он всё ещё держал в руке скомканную ленту, которую только что снял с Кими, и пальцы слегка дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, путало ритм и не давало вдохнуть полной грудью.

А Кими развернулся.

Медленно. Как хищник, который только что решил, что добыча достаточно близко.

Он шагнул к Себастьяну, и в этом шаге не было ни капли сомнения. Полы у комнаты были тёплыми от камина, но по спине Себастьяна побежали ледяные мурашки. Взгляд Кими был сосредоточенный, тяжёлый, но не злой. Скорее, до предела уставший от того, что всё это время они оба притворялись, что ничего не происходит.

Себастьян открыл рот, чтобы что-то сказать — неважно, что именно, хотя бы глупое «Кими, подожди» или «ты что задумал», — но не успел.

Кими схватил его за воротник рубашки и резко притянул к себе.

Их лица оказались в считанных сантиметрах. Себастьян почувствовал чужое дыхание — горячее, отрывистое, с лёгким запахом алкоголя и чего-то ещё, неуловимо Кими. А затем расстояние исчезло.

Кими поцеловал его.

Не осторожно. Не спрашивая разрешения. Не так, как целуют в новогоднюю ночь для галочки. Это было по-настоящему: жарко, тесно, с потаённой злостью и таким голодом, что у Себастьяна мгновенно подкосились колени.

Он вцепился в Кими обеими руками — в его плечи, тёплые и крепкие под пальцами, в попытке удержаться. Но Кими будто даже не заметил: одна рука тут же легла Себастьяну на затылок, сгребая волосы в кулак, вторая скользнула на поясницу и прижала к себе ещё ближе, так, что между ними не осталось ни сантиметра воздуха.

Себастьян попытался вдохнуть — и не смог.

Весь воздух, всё пространство, всё, что он знал до этого, сжалось до одной точки — до жара губ Кими, до вкуса шампанского и лент, до чужого языка, который скользнул ему в рот властно, но без грубости. У Себастьяна подогнулись ноги, и он повис бы, если бы Кими не держал его так крепко.

Это было как зайти с мороза в раскалённую сауну: всё тело одновременно обожгло и окутало теплом. Он замычал, сам не понимая — от удовольствия или от нехватки кислорода. Звук получился глухой, жалкий, утонувший где-то между их губами. Кими в ответ только сильнее сжал пальцы на его затылке и наклонил голову чуть вбок, углубляя поцелуй.

Себастьяну казалось, что он плавится.

Он целовал в ответ так, как будто это был его последний шанс, как будто всё, что он копил месяцами, выплёскивалось сейчас разом. Пальцы царапали тёплую кожу, скользили по шее, по плечам, по тому самому дурацкому банту, который всё ещё криво висел на груди Кими. Он запутался в нём, но не отстранился. Ему было всё равно.

Ему не хватало воздуха.

Лёгкие горели, перед глазами плыли золотые и красные круги, но Себастьян не мог остановиться. Он цеплялся за Кими, как за единственную опору, и одновременно боялся, что это сон, что стоит открыть глаза — и всё исчезнет.

Но Кими не исчезал.

Он был слишком настоящим: тёплым, колючим, с лёгкой щетиной на подбородке, с запахом морозного воздуха, оставшимся в волосах, с руками, которые держали Себастьяна так крепко, будто не собирались отпускать никогда.

— Эй, Райкконен, ты его в обморок сейчас уложишь, — донёсся откуда-то голос, кажется, Баттона. Смешок. Ещё один. — Себ сейчас от жара свалится.

Кими не сразу отреагировал. Он ещё пару секунд целовал Себастьяна, как будто не слышал, как будто весь остальной мир перестал существовать. Но потом, медленно, с явной неохотой, отстранился.

Себастьян судорожно вдохнул. Воздух обжёг пересохшее горло, комната накренилась, и он, пошатнувшись, вцепился в руку Кими, чтобы не упасть. Губы горели. Всё тело дрожало. Он не мог выровнять дыхание.

Кими посмотрел на него сверху вниз. В его глазах, потемневших от желания, промелькнуло что-то почти нежное. Но длилось это мгновение.

— Остынет, — буркнул он, не оборачиваясь на остальных.

И в следующую секунду наклонился, подхватил Себастьяна под бёдра и одним плавным, но сильным движением закинул его на плечо.

Себастьян ахнул, вцепившись в Кими сзади, всё ещё не веря, что это происходит.

— Кими!.. — только и успел выдохнуть он.

— Заткнись, — недовольно бросил тот, уже шагая к лестнице, сквозь смех и улюлюканье остальных.

— Это была не я, это была идея Шумахера! — крикнул кто-то вслед, кажется, Даниэль.

— Я сказал: заткнитесь, — повторил Кими, но уже не так сердито. В его голосе, кажется, даже проскользнула усмешка.

Себастьян, вися вниз головой и глядя на удаляющийся каминный свет, почему-то улыбнулся. Сердце всё ещё грохотало, как после последнего круга в квалификации, но на душе было так легко и горячо, что он не сдержал тихого, счастливого смешка.

— Я серьёзно, — проворчал Кими, поднимаясь по лестнице, — ещё раз хихикнешь — и останешься в коробке до утра.

Себастьян только крепче вцепился в его плечи.