лидойные

Аудитория пустела медленно, будто нехотя. Студенты, уставшие после полутора часов лекции по теоретической физике, неспешно собирали тетради, щелкали замками рюкзаков. Коля Ромадов, стоя у доски, заляпанной формулами, стирал с ладоней мел. Его светлые кудряшки, выбившиеся из-за нервной привычки проводить рукой по волосам, отбрасывали на лоб смешные тени под светом люминесцентных ламп. Белая рубашка, слегка помятая, выглядывала из-под светло-зеленого вязаного жилета – его отличительного знака. Он кивал в ответ на прощальные «спасибо, до свидания», и его серые глаза, обычно острые и сосредоточенные на задачах, сейчас были рассеянными.

Последний студент, что-то уточнивший о предстоящей контрольной, скрылся за дверью. Щелчок замка прозвучал необычно громко в внезапной тишине. И в этой тишине Коля услышал знакомые, легкие шаги в коридоре, замедлившиеся у двери.

Вошел Слава.

Слава Машнов, 27 лет, преподаватель английского с кафедры лингвистики. Его серый деловой костюм сидел безупречно, белая рубашка была безупречно свежей, и только черно-белые кроссовки выдавали в нем легкий вызов строгому уставу. Каштановые волосы, всегда уложенные с небрежной точностью, сегодня слегка спадали на лоб, касаясь темных бровей. В руках он держал стопку тетрадей.

– Аудитория свободна? – спросил Слава нейтрально, профессионально. Его серые глаза встретились с глазами Коли. В них не было ничего, кроме коллегиальной вежливости. Так они и держались на людях: два молодых преподавателя, вежливо кивающих друг другу в профессорской.

– Только что освободил, – так же официально ответил Коля, отходя от доски. Он бросил тряпку в угол и медленно направился к своему столу, на котором лежала его кожаная сумка-планшет.

Дверь закрылась. Звук поворачивающегося ключа в замке изнутри был едва слышен. В аудитории повисла новая тишина – густая, живая, наполненная невысказанным.

И эта тишина была разбита в следующую же секунду. Коля, отложив сумку, сделал два быстрых шага и оказался позади Славы, который только поставил тетради на первый ряд парт. Руки Коли обвили его талию, под жилетком, под пиджаком, найдя теплоту тела сквозь тонкую ткань рубашки.

– Колень… – начал было Слава, но голос его потерял всю профессиональную твердость, став тихим и мягким.

– Молчи, – прошептал Коля ему в шею, уткнувшись лицом в каштановые пряди. Он пах кофе и старой бумагой – запах библиотеки и их общей, тайной жизни. – Терпел полтора часа. Слушал эту болтовню о квантовых состояниях и думал только о том, как ты сидишь в своем кабинете и проверяешь тетради, хмуря брови.

Слава рассмеялся, коротко и глухо. Он позволил голове откинуться назад, на плечо Коле.

– Я не хмурю брови.

– Врешь. У тебя всегда появляется вертикальная морщинка, вот тут, – Коля высвободил одну руку и провел пальцем между бровей Славы. Тот вздрогнул от прикосновения.

– Ты сегодня на пятом этаже был? Я звонил, – сказал Слава, переворачиваясь в его объятиях. Теперь они стояли лицом к лицу. Серая строгость костюма Славы против мягкого зеленого жилета и потертых джинсов Коли. Два мира, соприкасающиеся только здесь, за закрытой дверью.

– Забегался. Первокурсники, лабораторная… – Коля говорил, но его руки не находили покоя: поправляли воображаемую пылинку на лацкане пиджака, касались манжета, затем – щеки, где вечерняя щетина уже начинала пробиваться сквозь гладкую кожу. – Ты сегодня какой-то… идеальный. Невыносимо идеальный. Хочется всё испортить.

– Попробуй, – бросил Слава вызов, но в его глазах плескалась нежная усталость, а уголки губ дрогнули в улыбке.

Коля не заставил себя просить. Его поцелуй был не стремительным, а скорее исследующим, как будто он проверял давно доказанную, но от того не менее волшебную теорему. Теорему их близости. Слава ответил, положив руки ему на плечи, пальцы вцепились в шерсть жилета. В этом поцелуе была вся накопленная за день тоска – от разговоров с коллегами, где нельзя было упомянуть самое главное, от случайных встреч в коридоре, где взгляд длился дольше дозволенного, но руки оставались прижатыми по швам.

Они разомкнулись, лишь когда за дверью послышались голоса и шаги, затихшие вдалеке. Отдышались, лбами касаясь друг друга.

– Безумец, – выдохнул Слава, его дыхание сбилось. – Кто-нибудь мог войти.

– Я же запер, – усмехнулся Коля, но в его глазах мелькнула тень той же тревоги, что жила постоянно где-то глубоко внутри. Тени, которая была обратной стороной этого света.

Он потянулся к своему столу, взял сумку и старую, потрепанную книгу Фейнмана.

– Идем? – спросил он, уже снова собираясь в своего профессора Ромадова, молодого, блестящего, одинокого.

– Идем, – кивнул Слава, поправляя пиджак и волосы. Он поднял свои тетради. В его движениях вновь появилась собранная, легкая грация.

Они вышли в коридор порознь. Слава – направо, к лестнице. Коля – налево, к лифту. На прощанье их взгляды встретились всего на мгновение, но в этом мгновении было все: и сегодняшняя украденная нежность, и завтрашняя тоска, и тихая, упрямая надежда.