#лицаМО | Адлан Маргоев

Адлан Маргоев - специалист по Ирану и международной политике в области ядерного нераспространения, научный сотрудник Центра ближневосточных и африканских исследований ИМИ МГИМО, председатель НСО МГИМО (2015-2016) - о том, как академический трек становится прологом к большой профессии.

– Адлан, у Вас за плечами бакалавриат, магистратура и аспирантура МГИМО. Чем Вам особенно запомнился каждый из этапов обучения?

– Перед бакалавриатом был еще факультет довузовской подготовки – весь год только и жили тремя предметами: по семь пар английского в неделю, чуть меньше – истории отечества и русского языка. Мы чувствовали особую связь с теми, с кем прошли это образовательное испытание.

В бакалавриате самые яркие моменты и близкие дружеские отношения были связаны с Научным студенческим обществом. Могли провести за неделю 50 секций Дней науки, задать моду на недели и фестивали различных регионов с конференциями, выставками и концертами – эту традицию ярко заложил Африканский клуб. Этим летом встретились составом условного Совета попечителей из десяти председателей НСО с 2013 года: делимся с нынешними ребятами опытом, а выпускникам порой помогаем найти работу.

В магистратуре я оказался в настоящем инкубаторе «нераспространенцев». Занятия вели лучшие: от «патриарха» ядерного нераспространения, выпускника первого набора МГИМО Роланда Михайловича Тимербаева до тех, кто отстаивает российские позиции в этой области в профильных структурах, экспертных центрах и международных организациях.

Аспирантура пришлась на мою работу в ПИР-Центре и ИМИ – этап, когда за каждое слово ощущаешь особую ответственность, выступая от имени экспертного центра и университета с мировой репутацией.

За 11 лет в МГИМО я много общался с ровесниками и гораздо более опытными коллегами из-за рубежа. И меня всегда внутренне радовало то, что лучшие наши ребята блистали на совместных телемостах, на высоком уровне владели двумя языками, знали предмет своего интереса так тонко, как могли себе позволить квалифицированные специалисты.

– А как Вы пришли в науку? 

– Круг моих научных интересов сформировали два человека – замдекана факультета МО Ирина Борисовна Митрофанова, которая распределила меня в группу персидского языка, и тогда еще старший научный сотрудник Института международных исследований Алексей Александрович Токарев, который стал моим первым академическим наставником. Мне трудно представить современного ученого-самоучку: научная школа воспроизводит себя, когда восприятие мира и конкретные методы его изучения передаются, как знания о ремесле. Поэтому в какой-то момент оказалось, что академических статей о Грузии, Украине, Армении и Китае с применением количественных и качественных методов у меня оказалось больше, чем работ по Ирану и вопросам ядерного нераспространения – по этим темам я поначалу больше публиковал экспертные тексты и давал комментарии прессе.

Алексей – мы вскоре подружились – изгнал из меня канцелярщину и еще в мои студенческие годы научил писать тексты для главных изданий нашей страны. За восемь лет мы подготовили 17 грантовых заявок, из которых семь получили поддержку – приличный для молодого ученого опыт.

Затем я оказался в управленческой команде Андрея Андреевича Сушенцова, когда он возглавил ИМИ, а мне доверил отдел стратегического развития. Наука и ее администрирование стоят отдельно до тех пор, пока речь не заходит о большой науке: без способности грамотно вести творческий коллектив трудно представить и большую науку, и большого ученого. Теперь под руководством Андрея Андреевича пишу кандидатскую диссертацию.

– Что лично Вас привлекает в научной деятельности? 

– Добывать знания. Когда ты студент, читаешь материалы на иностранных языках и узнаешь больше, чем остальные. А когда учишься собирать данные и складывать новую картину из полученных сведений, видишь совершенно новый результат своих интеллектуальных и творческих усилий. Это вдохновляет!

– Продолжите фразу: «Заниматься наукой в России – это …».

… быть в числе единиц специалистов, а производить результат, востребованный в масштабе всей страны.

И речь не только о гуманитарной науке. Осенью прошлого года прошел вводный модуль сколковской школы управления исследовательскими программами, нас было чуть больше 200 человек со всей страны; 9 из 10 участников – технари вплоть до членкоров РАН. За неделю совместной проектной работы я впервые увидел громадный потенциал отечественной науки. Российских ученых по-прежнему мало, но кратно больше их созидательный потенциал.

– Как стать высоко профессиональным специалистом по региону, который зачастую знает о другой стране даже больше, чем ее жители?

– Я был в Иране дважды – в 2015 и 2022 году. Тогда я смотрел на страну, опираясь на опыт двух ведущих иранистов: профессор кафедры востоковедения Сергей Борисович Дружиловский читал нам курсы по истории и политике Ирана, а доцент кафедры мировой экономики Нина Михайловна Мамедова вела экономику. Затем я семь лет наблюдал за страной дистанционно и задумывался о том, насколько корректно ее понимаю. Обрадовался, когда по приезде туда подтвердил свои гипотезы, но что важно – вернулся оттуда с новыми.

Ценно получать в стране специализации нетривиальный опыт. Мой вариант – проводить горно-полевые исследования. Вкус к горам привил Алексей Токарев: сначала это был изматывающий трекинг в Грузии без подготовки, затем мы проводили будни в Армении, изучая изменения в элите после прихода Никола Пашиняна, а за выходные поднялись на Арагац (4090 м) и еще сняли фильм о подъеме на Эльбрус (я дошел до 5300 м).

В августе оказался в команде Александра Викторовича Абрамова и Федора Филипповича Конюхова и взошел на вулкан Демавенд (5609 м) – об этом интересно слушать и самим иранцам.

– Глубокое погружение в изучение Ирана – его историю, культуру, экономику, политику – повлияло на Вас как на личность? 

– Одна из моих доуниверситетских преподавателей, услышав меня через год после начала учебы, не узнала мой голос. Возможно, я и по-русски стал «мягче» говорить под влиянием мелодики персидского языка, но не могу подтвердить это аудиозаписями своей речи до поступления в МГИМО. Во всяком случае, замечал специфический китайский звук «ш» у тех ребят, кто провел год в Китае, поэтому могу поверить своему учителю.

– Как складывались Ваши отношения с персидским языком?

– Я билингв. Лучше всего знаю русский язык, но могу говорить и на устном диалекте, которым владеют около 15 тысяч кистинцев. Разнообразие звуков, которые были доступны моему речевому аппарату с детства, помогло говорить так, что иранцы не сразу понимают, что я иностранец. Но важнее этого – комфортная и до мелочей продуманная программа освоения языка. Это разработка кафедры индоиранских и африканских языков, методика моих преподавателей – заведующей кафедрой Елены Львовны Гладковой и старшего преподавателя Анны Владимировны Березиной. Одному лишь учебному процессу можно посвятить целое интервью.

– Расскажите про свой профессиональный путь как специалиста в области ядерного нераспространения.

– Год назад рассказывал об этом «Международнику». Обычно начинаю с того, что мой интерес к ядерному нераспространению зародился с переговоров по ядерной программе Ирана, а дальше был большой (в масштабе моей трудовой биографии) виток в карьерной траектории, связанный с командой ПИР-Центра и его руководителем Владимиром Андреевичем Орловым: стажировка – статус консультанта в Центре – магистерская программа двойного диплома с Миддлберийским институтом международных исследований в Монтерее (США) – руководство программой «Россия и ядерное нераспространение» и издание бюллетеня «Ядерный Контроль».

Но я вспоминаю учебу на подфаке МГИМО и тогдашний интерес к МИФИ. Если бы заново не прошел на бюджет на МО, стал бы выпускником университета с ядерным реактором во дворе. Откуда у выпускника хореографического училища появился интерес к ядерным технологиям, мне так и не удалось вспомнить.

– Какие перспективы открываются перед международниками в этой сфере? С какими трудностями можно столкнуться? Обязательно ли разбираться в ядерной физике?

– То, что мы в быту называем «ядеркой», – необъятный океан. В нем и контроль над вооружениями, и экспортный контроль, и гарантии МАГАТЭ, и использование атома для генерации электричества, в медицинских и сельскохозяйственных целях – налицо связка с ЦУР и ESG-повесткой. В одной карьерной траектории сложно все уместить, хотя в МГИМО есть хороший пример: выпускник МО Михаил Николаевич Лысенко успел поруководить и департаментом по вопросам безопасности и разоружения в МИД, и департаментом международного сотрудничества в Росатоме, а ныне занимается преподаванием и наукой.

Всего никогда не узнаешь, но нефизик-ядерщик – так я называю гуманитариев в нашей отрасли – обязан знать техническую подоплеку так, чтобы отличить фейк и бред от адекватного анализа, понимать вероятность того или иного сценария (как скоро страна А может совершить поступок Б?). Ему важно говорить на таком языке, на котором он сможет уточнить информацию у технических специалистов, а полученное знание объяснить тем, кто его читает в госорганах или в газете. Такая способность требует богатой картины профессионального мира и постоянной интеллектуальной «формы», чтобы не забывать прежде усвоенное.

– Оглядываясь назад, за что Вы в первую очередь цените годы обучения в МГИМО?

– Вместе с образованием я впитал от старших коллег профессиональную и личную этику. У нас не было специальных курсов о морали и теории справедливой войны, но в нас воспитали способность мыслить незашоренно, исходя из строгих логических и аналитических принципов, при этом сопереживать происходящему и видеть в непростых глобальных процессах человеческое измерение. И хотя антропология не преподается как отдельная дисциплина наряду с политологией, ее отсутствие компенсировало глубокое изучение языка и страны специализации. Вижу в этом фундаментальный код и преимущество российского регионоведа-международника.

Корпоративная идентичность повлияла и на профессиональный выбор. В самом начале февраля я прошел конкурсный отбор на преддокторскую программу в Гарвардском университете – должен был там завершить работу над диссертацией и продолжить исследования по иранской ядерной программе. Но уехать в США даже на год в условиях, когда Россия и Иран строят самые близкие за время моей жизни отношения, я не смог – отказался от стажировки и решил развивать исследования Ирана у нас в МГИМО.