leave like that

После грандиозного финала войны и исчезновения Милка в пространственном разломе, Сапфир с тяжёлым сердцем принимает на свои плечи управление Башней. Всё это временные, вынужденные меры, твердит он заезженной пластинкой, распахивая двери канцелярий, мастерских и фабрик, прокатываясь по этажам ураганом ревизий и беспорядочных, спешных указаний.

Работники, годами не покидавшие свои посты, едва успевают оторваться от станков и опустить кисти. В чём дело? Они недоумённо задирают головы, сторонятся и расступаются перед Сапфиром; затем переглядываются, так и не получив от него разъяснений. Сапфир лаконичен и неуловим — каким ему и полагается быть, — однако что-то в его спешке кажется чуждым, излишне нервным. 

Как только скорбные новости с поля битвы достигают Башни, жизнь в её стенах окончательно замирает. Изнурённые долгой дорогой домой, бойцы из поредевшего гарнизона потешных войск штабелями набиваются в лазарет. Они твердят лишь о бойне и телах пяти зверей, найденных близ места гибели Дарк Энчантресс. С их расположения в тылу не было видно никаких вспышек и разломов, о которых заявляет Сапфир — куда уж им, коротколапым кроликам и неповоротливым кентаврам, до своего наблюдательного валета-белоручки. Это он торчал невесть где — вдали от резни, на безопасном возвышении, откуда можно сколь душе угодно глазеть на исход битвы, — пока они насмерть сражались за то, чтобы пробиться к центру выжженного поля и взглянуть на лик почившего господина. Перед глазами стояли лишь искры, скрещенные клинки, реки джема и горы, горы крошек. Война в самом уродливом её обличии склонилась и дыхнула смертью им прямо в лицо. А Сапфир? Сапфир оставил их наедине с нею. 

Всякая жизнедеятельность Башни останавливается в нерешительности. Прялки и прачки, клерки и стражники выходят наружу, встречаются на проходных и лестничных пролётах — кто-то налегке, а кто-то с гружёными корзинами добра под боком. Излишков много, а куда их теперь доставлять — непонятно. Приказа-то не было. Впрочем, по редкому случаю заминки, слуги шепчутся, прикрываясь газетами и платками: неужели так и было? Действительно ли лорд Шадоу Милк смог выжить, если все остальные звери пали? Чьё же тогда это было тело? Быть может, господин Сапфир что-то недоговаривает из благих побуждений? 

Тревожные настроения множатся с каждым новым днём. Сапфир, тонко улавливая колебания атмосферы производственных этажей, начинает реже появляться на публике. Вместо того, чтобы стать символом скорби, выгодно объединить слуг Башни вокруг общей потери с надеждой на будущее благо, он выпускает постановление об остановке всех работ, отзывает готовые материалы, а также запрещает утечку слухов под страхом неуточнённых, но весьма серьёзных санкций. В Башне, где никогда не смолкают сплетни и не стихает гул станков, внезапно образовывается информационный вакуум. В вакууме невозможно дышать.

Хуже этого только то, что никто не в силах объяснить происходящее. У тех слуг, которым есть, чем шевелить, волоски и антенны на головах встают дыбом при виде главного пропагандиста господина Милка в его странном, расхлябанном состоянии. Куда ни плюнь, в воздухе витает опасливо съёжившееся, задушенное подобие траура, невысказанной тоски по бросившему своих подданных без единого слова и указки Милку. Как бы Сапфир ни осаждал и ни старался развенчивать эти пустые уныния, за ним точно также следует вуаль немого, стоического отчаяния. Его личная панахида, в которую он никого не посвящает — даже подзатихшую после возвращения Кэнди Эппл.

Каждый чувствует надрыв, но никто не осмеливается заговорить об этом вслух. Теперь в углу стола стоит единственно приемлемая истина: король жив; да здравствует король. Господин Милк должен считаться невредимым и почитаться как действующий правитель Башни до той поры, пока не будет подтверждено обратное. Разве кавалерия смогла принести с поля битвы его тело? Эту хлипкую пустышку, растрескавшуюся от одного касания, созданную только для того, чтобы одурачить Древних. Нет? Значит, никаких вещественных доказательств гибели Шадоу Милка не существует. Нет тела — нет дела.

Его риторика звучит до смехотворного просто, правда, среди обитателей Башни никому уже не до смеха. Сапфир возвышается над ними гнетущей и недосягаемой фигурой. Он строго заявляет: тот, кто смеет усомниться в решениях нашего лорда, может заявить об этом прямо сейчас и, раз уж хватает смелости, самостоятельно положить голову на плаху. 

Желающих поплатиться своей жизнью за слова не находится даже среди враждебно настроенных жандармов.

Скоро становится понятно: о допущении различных версий исхода битвы в официальной повестке Башни не идёт и речи. Смерть — слишком абсурдно и бесславно; рассыпаться, точно сухарь, это удел какого-нибудь гнусного предателя Сайлент Солта, но никак не их господина-великомученика. О том, что Милк даже при условии выживания может вовсе не вернуться, Сапфир и слышать не желает: ежели они ждали возвращения своего господина на протяжении 500 лет, выждут и ещё столько же. А то и в три, в десять раз больше!

Из этих же железных соображений Сапфир отказывается назначать формальные церемонии передачи власти, хотя все понимают: управление Башней теперь сосредоточено целиком в его руках. Проходит неделя, совершаются некоторые приготовления, и он вновь заговаривает, наконец-то начинает говорить после странного, зловещего затишья, словно успел отрепетировать ответы на все вопросы за время своего молчания. 

Оказание любых почестей и поздравлений временно исполняющему обязанности лорда Шадоу Милка вульгарно по натуре своей, а потому излишне. Наш господин обязательно вернётся и благословит нас своей преумноженной мудростью, убеждённо заявляет Сапфир на собрании сановников Башни. Пока он вещает — спокойно, размеренно, с твёрдостью, не терпящей возражений, — в зале заседаний стоит абсолютная тишина. 

Помните, кому вы обязаны головой, повторяет он; кто сотворил из вас тех, кем вы являетесь. Господин Шадоу Милк вернётся с победой и вновь поведёт нас за собой к обещанному порядку. Наша задача — не подвести его. 

Сапфиру это делать не впервой. Собрания постепенно превращаются в многочасовые слушания одних только его речей, аудиенции — в интервью, интервью — в надиктовывание уклончивых свидетельств и выверенных, стерильных фраз для дальнейшего перепечатывания. Даже изредка свободное от бесконечных ораторских сессий время приходится тратить на работу и сведение данных: поднимать архивы, разрывать пыльные документы и указы; свидетельства, написанные им за несколько лет до, гораздо реже — самим Милком (господин потерял любовь к самостоятельному ведению записей после низвержения; вместо него при Башне для этих целей был создан целый кабинет летописцев).

Какие распоряжения Милк выпускал для подавления кризисных ситуаций определённых этажей, в каких процентных соотношениях увеличивалось ежемесячное жалование стражи для более эффективного и безропотного исполнения приказов об экзекуции? Ответы приходится сопоставлять по частям, выковыривать из обрывков, выносить полной охапкой свитков и вязанок бумаг. На один только поиск по ключевым словам, выбитым на позолоченных табличках разделов архива, уходят целые дни, а то и недели. 

Чем глубже Сапфир погружается в номенклатуру и отчёты, чем больше внимания направляет на изучение закономерностей в интересах достоверного воспроизведения внутренней политики Милка, тем чаще его начинает посещать сокрушительное, безнадёжное подозрение, что... их просто нет. 

Вернувшись из пятисотлетнего заточения, Милк триумфально принял у Сапфира Башню, отправил последнего в гастрольный тур по Хлебоземью, а сам стал распоряжаться накопленными активами согласно циклам луны, гаданиям на картах, своему настроению (валидно), а также в соответствии с непредсказуемыми и лишёнными повторений тактиками, дабы шпионы и доброжелатели из соседних королевств не могли предугадать его следующий шаг. Таков был главный принцип, зафиксированный летописцами со слов самого Милка в отчётах, и в таком долгу у непознаваемого, грандиозного плана Мастера лжи Башня существовала до недавнего времени.

Иные приказы, выпущенные и подписанные мудрым правителем день-в-день — те, к которым Сапфир не имел доступа и оснований интересоваться — зачастую не блистали полезностью: сначала господин Шадоу Милк с барского плеча отвешивает помилование дезертировавшей из Башни фейри, а затем приказывает отловить ей на замену каких-нибудь оборванцев с границы Солёных земель — "в надзидание недоглядевшим за недобросовестной коллегой подданным, дабы обучение диковатых подмастерьев стало им наказанием и ценным уроком". Разумеется, бумаги не сохранили никаких свидетельств о получении слугами так называемого ценного урока, зато прекрасно зафиксировали в денежном эквиваленте убытки, понесённые отделом сплетнеплетения за первый квартал. Что касается оборванцев с границы Солёных земель, их казнили без суда и следствия в лучших традициях местного гостеприимства. Конец.

И таких прецедентов были сотни.

Разбирая их, вычитывая все дикие замечания и подробности, вынесенные за скобки, Сапфир едва успевает хвататься за голову. Пока он изо всех сил манерно кривлялся и срывал натруженный дикторский голос перед камерой, разносил по Криспии трёхэтажную ахинею, словно марципановая крыса белую чуму, Милк воплощал половину из этой ахинеи в жизнь со скучающим удовольствием кукольника.

Строго говоря, отрешённое и несколько попустительское отношение Милка к тщетной мирской суете никогда не было для Сапфира и вышестоящих чинов Башни тайной, однако никто из обитателей высоких этажей и помыслить не мог, что тот абсурдизм, которым Милк вооружался при ведении дел на родном континенте, достоверно отражал его намерения.

Теперь им всем придётся сполна хлебнуть последствий такого обращения.

Для Милка, недосягаемого семипядного зверя, поцелованного при рождении самими ведьмами, это было безнаказанно и естественно — обращаться с миром в своей ладони как с игрушкой, конструктором. Куклами были все: пижонистые фейри, прихвостни его товарищей-зверей, полоумные герои и даже Сапфир с Кэнди Эппл. Пока все они свято верили в некий высший замысел, молились на Милка как на единственного, кто видит истинную сущность вещей, Милк развлекался партией в пятимерные шахматы и периодически срывал приступы гнева на всём, что подворачивалось под руку, просто чтобы забыть о своих заботах уже на следующий день. 

Быть может, если бы не Дарк Энчантресс с её неутомимым планом, он бы так и продолжал забавляться, пока ему бы и это вконец не наскучило, и он бы не нашёл способ покинуть родное измерение по собственной воле, без записки и взгляда через плечо, а не из унизительной необходимости бежать, чтобы сохранить свою жизнь. 

Сидя в тёмном кабинете с давно выгоревшими свечами, в столовой над остывшим ужином, в библиотеке над изорванными в клочья стенографиями глупых, глупых представлений, Сапфир скрежещет зубами и остервенело трёт глаза, размазывая остатки сценического грима. Как может он повторить это? Как? Наплевать с высокой колокольни, повернуться спиной ко всему, что он взращивал на собственных костях, быть как он, стать как он, думать как он, любить его, любить, любить, любить, любить безмерно, следовать за ним в горе и в радости, в смертельном отчаянии, в страхе и в разочаровании, любить, любить, любить...

Всё реже он находит в себе силы совмещать штрудирование замудрённых канцелярских текстов с не менее энергозатратными публичными выступлениями; всё чаще удаляется в кабинет на предпоследнем этаже Башни, упрямо продолжая заседать лишь в том зале, что ему выделил Милк.

Готовить речь, репетировать выход, являться, наконец, перед ними — по-прежнему озадаченными, чутко внимающими каждому слову прялками и прачками, клерками и 

стражниками — н е в ы н о с и м о. 

Сапфир жертвует малым, сокращает затраты: теперь оглашать решения и зачитывать еженедельные указы вместо него самого поручено доверенным чиновникам, главам значимых подразделений. Избранный курс и тон повестки, индексация жалования, годовой план и техника безопасности на производстве. Сапфир пишет распоряжения, выдаёт их на руки совам и ксеноморфам в изящных балахонах, и работа Башни мало-помалу встаёт на прежние рельсы: станки снова начинают стучать, циркуляция налаживается. 

Только снедающее, саднящее сомнение становится настолько велико и невыносимо, что в одну из бессонных ночей Сапфир всё-таки обнаруживает себя в катакомбах Башни. Оставив посапывающий посох и маленьких крылатых прислужников в кабинете, он тенью спускается по запутанным лестницам к великой Молочной реке. 

Здесь тихо и туманно, точно как в первозданные дни Хлебоземья, когда ещё не существовало его, и не существовало ни горестей, ни забот, омрачающих жизнь обитателей континента. Сапфир ступает на бисквитную отмель, проваливается ботинками в рыхлую почву. Морщится, но продолжает идти.

Неужели я подвёл тебя, думает он, бродя вдоль берега и бесцельно вглядываясь в лицо статуи-колосса; чем мы так разгневали и разочаровали тебя, чем предали твои идеалы, что ты оставил нас всех — милую Кэнди Эппл, свои земли и Башню? Как ты мог?

Бескрайняя река вокруг него остаётся молчалива. Она не плещется, не журчит и не идёт кругами. Она безразлична к его агонии, к распирающему грудь стыду, как был безразличнен ко всему, что отражалось в её водах, Милк. Сапфир слышит в тишине немой укор, безжалостное напоминание: его здесь больше нет. Он ушёл, и ушла безграничная мудрость, наполняющая эти воды, потому что он был солнцем и мудростью, был луной и звёздами, и он всё забрал с собой, когда уходил. Не веришь? Конечно не веришь, ты всегда был преданным, как неотёсанная гончая. Ты всё видел собственными глазами. Но ты желал выслужиться перед ним. Посмотри, где ты теперь.

Сапфир смотрит. Он машинально делает шаг вперёд и заходит в реку по щиколотку, пока не начинает видеть в ней своё отражение. Смазанное, расплывчатое; омрачённое усталостью выражение и тусклый взгляд — как странно, разве он не был идеальным творением? Разве ещё вчера Милк не держал его лицо в своих ладонях и не улюлюкал, что с таким помощником он покорит мир в два счёта? 

Сапфир опускается в молоко, погружается в ледяной поток шаг за шагом, и в памяти обратным отсчётом всплывают рассказы: вошедший в реку да забудет печали и оставит своё прежнее имя. Сапфир задерживает дыхание, и молоко заполняет его уши. Тело непроизвольно обмякает, разбухают неприкрытые тканью ладони. Выдох — и молоко булькает в носу. Обжигает горло, вливается в лёгкие.

А затем раздаётся ясный, чарующий женский голос:

Здравствуй, Сапфир. Мечтал ли ты когда-нибудь возвыситься над бренностью своей плоти и достать до звёзд над шпилями Башни? Твой... знакомый, Шадоу Милк, недавно покинул этот мир и оставил меня совсем одну. Ты ведь понимаешь, как это трудно. Я была рядом, раскрыла ему глаза на столько тайн, спасла его от неблагодарной участи Фаунта. Ты ведь не такой, правда? У тебя есть доблесть и осторожность. Ты знаешь, что лучше для твоих подданных, а значит, сможешь удержать себя в руках и мудро распорядиться моими дарами. 

Давай поможем друг другу, благородный правитель Башни.

— 

Still haven't found what I'm looking for

Some escape from my sin

You know that place you been dreaming of

Where all light comes in

And I'll keep growing my hair out long

Just to cover my eyes

And I'll keep playing that goddamn song

If it keeps you alive

Ooh, I just wanna keep you alive

Noah Kahan — Carlo's song 

c.