le mot magique
Шарль был самим очарованием. И он сам это прекрасно знал.
Его мягкая полуулыбка, обыкновенно абсолютно всегда чуть приподнимающая уголки блестящих губ вверх, пленила и очаровывала всех, кто на нее обратил хоть секунду внимания. Густые темные брови, всегда принимающие очертания домика, придавали взгляду выразительных изумрудно-бирюзовых глаз извечный чуть меланхоличный, томный вид. Веки чуть полуприкрыты, длинными ресницами накрывающие переливчатую, сравнимую по оттенку с морской гладью радужку.
Однако в полумраке спальни это чарующее выражение ощущалось совсем по-другому. И не было в нем ни капли той загадочной аристократичной меланхолии.
В лазурных радужках сверкают отблески алого закатного солнца, бегут по шипящим, жадным волнам, что сходятся плотнее на зрачке от солнечного света, но в одночасье расступаются до практически незаметной водяной полоски, когда взгляд медленно поднимается выше.
Бледное тело, обтянутое тугой джутовой паутиной, безвольно покачивается в полуметре от прохладного пола. Мягкие волны каштановых волос ниспадали на опущенное к дорогому паркету лицо, скрывая взор, но не в силах спрятать кожу. От самых ушей скулы и щеки были залиты насыщенным пунцовым, и красные акварельные пятна уже расплывались вниз, по шее, почти до груди, скрываясь за плотно сдавливающими кожу полосами веревок.
Туго скрученное волокно струилось по перекатывающимся мышцам, сжимая сверху и снизу грудь, нарочито делая ее будто бы больше. Джутовые полосы обхватывали плечи, уходили за спину, завиваясь хитросплетением на сведенных вместе руках. Отдельные веревки тянулись между пальцев, обхватывали кисть, как перчатки, и тихо поскрипывали, когда тонкие пальцы сжимались и разжимались.
Бедра и голени окольцевали ребристыми сплетениями, плотно стянув их вместе, доводя вереницу узлов до колен. И в этой обвязке очень явственно выпирали массивные бедра. Кожа проступала меж плотными веревками выразительными упругими бугорками, что соблазнительно перемежались с впадинами, где в нее вдавливался джут. Особенно сладостно это выглядело, когда Оскар рефлекторно напрягал ноги, пробовал двигать ими, что было, очевидно, бесполезно.
Но Леклеру было только всласть за этим наблюдать.
Ладони ложатся на окаменевшие от напряжения ноги. Кончики пальцев пересчитывают ряды тихо поскрипывающего джута, обводят спирали на упругих канатах, неторопливо поднимаясь выше, при том нарочито медля, тем самым пуская по бледной коже табуны мурашек. Живот Оскара рефлекторно втягивается, а с уст тянется скупой вздох.
— Шарль... — блестящие глаза сквозь полуприкрытые ресницы вглядываются в чужие черты лица почти мольбующе, ищут в налитых бирюзой очах хоть каплю сострадания, один мимолетный отблеск, оставляющий самую скупую надежду на то, что хотя бы сегодня Леклер не планирует над ним измываться.
Однако находят там намерения ровно противоположные. Жадные, обжигающие, пробирающие ненасытными языками пламени что-то глубоко под кожей, достающее до самых костей, шероховато вылизывающее ребра. И ведущее меж позвонков конвульсивную мелкую дрожь.
О, нет, сегодня он будет еще боле изощренным.
Прохладные подушечки эфемерно обводят основание болезненно налитого члена, тут же уводят линию вбок, по задрожавшему бедру. И лазурные глаза по-лисьи сощуриваются, когда опутанное тело безнадежно тянется к этим касаниям, когда сквозь сжатые зубы Пиастри цедит глухой полустон.
— А как же волшебное слово, levereau?* — брови сводятся домиком почти театрально расстроенно и, отвлеченный этим напускно опечаленно-разочарованным взором, Пиастри едва улавливает момент, когда ладонь с его бедра скользит назад, — Неужели все мои уроки прошли даром?
И вслед за тем на ягодице горячей вспышкой искрит зычный шлепок, от коего тело на долю секунды бессознательно выгибается.
— Сначала скажи.
И чрез мгновение Оскар безвольно обмякает в этой джутовой паутине, роняя медную голову на грудь и закрывая практически невидящие глаза.
— Пожалуйста, Шарль...
* levereau (фр.) — зайчонок.