la vie est belle.

когда люмьер осознал, что сегодня ему исполняется тридцать пять, он сперва не поверил.

вроде всё это казалось таким близким, только-только случившимся: его обучение в пажеском, перевод в академию, первые личные встречи с киллианом, бесконечные споры с оскаром, вновь очнувшиеся и поднявшиеся в душе чувства к гедеону, от которых он так старательно пытался избавиться в юности.

вроде лишь вчера всё началось – достигший совершеннолетия киллиан заявил свои права на престол, и дни превратились в бесконечную череду напряжённых схваток за власть. спокойный сон забылся, словно никогда и не существовал в их жизни, а опасность не просто поджидала из любого угла – она словно была сразу всюду, она дышала им в спину и безостановочно драла сердце когтями тревоги.

люмьер проснулся с чётким фантомным ощущением крови киллиана на своих ладонях и лишь проморгавшись и увидев светлую, чуть взлохмаченную копну волос на соседней подушке смог осознать, где находится. облегчение скатилось по напряжённым плечам вниз, растеклось патокой по телу.

прошлое уже не казалось таким реальным и близким, сон забывался – обрывочные картинки теряли чёткость с каждым мгновением, казались чем-то слишком далёким, эфемерным, словно это было какое-то очень старое, детское воспоминание. люмьер выдохнул, возможно, чуть шумнее, чем хотел – копна волос потревожено зашевелилась.

– всё хорошо, – тут же тихо шепнул люмьер, влезая ладонями под край второго одеяла и мягко притягивая к себе тонкую талию. – спи, ещё рано.

гедеон, несмотря на его слова, приоткрыл веки, сонно щурясь ему в лицо. его светлые глаза, часто напоминавшие люмьеру посеребрённые лезвия орудий, скользнули по сжатым в мягкую улыбку губам, лёгким морщинкам в уголках глаз, острым скулам.

– колоться будешь? – пробормотал гедеон без особого вопроса, но с лёгким подозрением.

– не буду, – тут же без зазрения совести соврал люмьер и склонился над гедеоном, когда тот потянулся к нему губами.

предсказуемый недовольный цык вылетел из гедеона одновременно с тем, как люмьер скользнул щекой по щеке, задевая его нежную кожу двухдневной щетиной, но не отстранился. люмьер невольно улыбнулся и мельком шепнул, опережая традиционную реплику гедеона:

– да, я лжец, – гедеон выразительно нахмурился, и люмьер бесстрашно продолжил. – нет, не нарываюсь. да, ты можешь меня ударить, но я бы предпочёл ещё один поцелуй, – тут гедеон закатил глаза и даже успел приоткрыть рот для ответа, но люмьер украл у него и эту реплику. – но лучше бы я сделал тебе кофе, да, сейчас будет.

люмьер быстро сцеловал непрозвучавшее возмущение с его всё ещё приоткрытых губ и попробовал подняться с постели, но был перехвачен за запястье и опрокинут обратно на одеяла. гедеон, ничего не объясняя, нагло закинул на него руку и ногу, а на удивлённый взгляд лишь беззаботно пожал плечами:

– мне велели не выпускать тебя из комнаты до десяти утра.

не считая, видимо, что люмьеру нужны ещё какие-то пояснения, гедеон бегло прижался поцелуем к его плечу, уложил голову поверх следа своих же губ и прикрыл глаза, явно намереваясь спать дальше. люмьер, глядя на его безмятежное выражение лица, с улыбкой покачал головой, оценивая по достоинству степень его наглости, и бросил взгляд на часы – те послушно мигнули ему неровными 8:37 на циферблате.

ещё секунд десять активной мыслительной деятельности потребовалось люмьеру, чтобы взглянуть на календарь. вот оно что. а он и забыл об этом.

– ну и где мой подарок тогда? – вполголоса вопросил люмьер, с усмешкой поглядывая на гедеона.

– понятия не имею, о чём ты вообще? – особо не стараясь даже в сарказм отозвался гедеон тоном таким, словно люмьер прервал его за мгновение до попадания во владения морфея.

– засранец, – хмыкнул люмьер беззлобно и воровато украл ещё один короткий поцелуй, за что был отогнан прочь в лучших традициях назойливой мухи.

гедеон засопел на его плече почти сразу, досыпая законные часы своего единственного на этой неделе выходного, а вот люмьер уснуть так и не смог, поэтому довольствовался видом того, как уже поднявшееся летнее солнце воровато заглядывает в окно через плохо задёрнутую штору, бросая тонкий луч на противоположную стену.

их спальня находилась на самой освещённой стороне дома, и порой люмьер очень завидовал габи, чьи окна выходили на более тёмную часть сада. к тому же, с окон её комнаты была видна архитектура начинающегося через пару километров авиньона, чему люмьер тоже втихую возмущался, ловя на себе насмешливые взгляды гедеона, которого, кажется, совсем не волновало то, что из их окон, кроме поля, ничего и не увидишь.

но францию люмьер любил. не париж, с его бесконечным потоком туристов и абсолютно переоценённой популярностью, но вот такие небольшие уголочки спокойствия в провинциях, где кроме вас есть лишь чистый воздух и пара приветливых старушек-соседок в домах неподалёку.

авиньон был прекрасным пристанищем после всего, что случилось в октавии. они знали, что это не будет просто, но не думали, что всё будет.. так. опасность была всегда, разумеется, но когда киллиан открыто признал своё существования и бросил вызов совету старейшин.. люмьер почему-то думал тогда, что они выдержат, но они оказались не готовы. люмьеру ещё несколько лет потом снилось, как киллиан истекает кровью на его руках, и факт того, что он не успел, не смог защитить, почти убил и самого люмьера в том периоде.

уговаривать гедеона бежать во францию не пришлось – он и так всю гражданскую войну, охватившую октавию с головы до ног, был основой их опоры, пока киллиан был жив. узнав, что защищать престол больше нет смысла, гедеон лишь сжал челюсти крепче, твёрдой рукой стёр шальную слезу, скатившуюся с уголка глаз люмьера, и той же ночью, забрав тогда ещё маленькую габриэллу из убежища, они сбежали прочь из октавии, уже полыхающей войной, как в детской считалочке.

они сменили две страны и семь городов, прежде чем нашли этот дом – почти скромный, в два этажа и с плохим отоплением в зимние месяцы, но это было их место. люмьер не мог вспоминать без теплой, пусть и чуть грустной улыбки, когда тринадцатилетняя уже тогда габи, молча осмотревшись на первом этаже, вздохнула и спряталась в руках гедеона, тихо прошептав ему «я смогу назвать это место домом. не сейчас, но.. смогу. давайте останемся здесь». и они остались.

труднее всего было оправиться от случившегося морально. вот что-что, а этот период не любил вспоминать никто из них троих. зато то, как спустя несколько лет терапии им стало по-настоящему легче – вот эти воспоминания радовали. пусть путь и был безумно тяжёлым, они справились – и это было главным.

люмьер тихонько улыбался, прижимая одной рукой спящего гедеона к себе, и вспоминал, как тот, краснея, пытался признаться габриэлле в том, что между ним и люмьером не совсем уж дружба, а умная, чудесная и абсолютно бесстыдная четырнадцатилетняя габи скептически выгнула бровь и без всякого удивления уронила «а новости будут, или вы так, за благословением пришли?». под едва сдерживаемый хохот люмьера, габи с преувеличенно важным видом хлопнула ошалело удивлённого брата по плечу и проникновенно так изрекла «идите с миром, дети мои, и, бога ради, будьте тише ночью». люмьер жалел в тот день лишь об одном – не было под рукой камеры, чтобы запечатлеть абсолютно красного гедеона.

слыша тихие шорохи с первого этажа, люмьер тихо улыбался и вспоминал, как им с гедеоном было сложно сдерживать слёзы почти что отцовской гордости за габи, когда та выпустилась из школы с отличием, а после сама поступила в университет, даже учитывая то, как сложно было ей учиться после значительных и трудных перерывов в обучении из-за войны. габи выросла умницей и красавицей, и им обоим пришлось долго смиряться, что их юное чудо выросло, а вскоре и нашло своё место в мире, открыв своё небольшое дело – пекарню с уникальной для франции выпечкой, потому что использовала рецепты мамы и служанок своего старого дома.

гедеон бы никогда не признался, но люмьер помнил, с каким трудом он сдерживал слёзы, вцепляясь пальцами в его руку, когда после первой пробы вкус возвращал его в те времена, когда в октавии всё было хорошо.

они тоже работали, оба, старательно избегая касаться политики хоть в каком-то виде, и переучивать себя на новую сферу было хоть и трудно – всё-таки их высшим образованием оставалась политология, – но безумно увлекательно. они втроём смеялись до истерик, когда гедеон предложил открыть цветочный магазин, но чумная поначалу идея вскоре оказалась прекрасной, и они искренне полюбили это неожиданное спокойствие неспешной, самой простой жизни, какая только могла у них быть.

их дом пропах цветами и тёплым хлебом так неторопливо и естественно, что они не сразу поняли, что нашли тот кусочек рая, о котором тихо мечтали, когда было совсем тяжело.

люмьер, вынырнув из воспоминаний, бросил взгляд на часы – до десяти утра оставались считанные минуты – и мягко двинул плечом, будя гедеона. тот, сонно пробормотав что-то и выгнувшись с каким-то странным звуком, сбросил с себя остатки дрёмы. люмьер умилённо проследил за его копошением и с улыбкой подставил губы, когда гедеон потянулся к нему с поцелуем.

– с днём рождения, – шепнул гедеон и вдруг расцвёл такой мягкой улыбкой, от которой у люмьера привычно защемило сердце.

он был так счастлив с ним, хотя, казалось, утро ничем не отличалось от множества других, таких же светлых и мягких. может, им и не нужно никогда было чего-то иного? достаточно было просто.. быть.

– я люблю тебя, – вдруг признался люмьер, чувствуя, как в груди что-то сверкает от тихого, всеобъемлющего чувства.

гедеон на мгновение замер, а потом ткнулся лбом в его лоб и едва слышно ответил:

– я тебя тоже.

люмьер глухо выдохнул, как никто зная, насколько тяжело гедеону даются такие, казалось бы, простые слова. благодарность в нём была тихой, но такой глубокой, что мировой океан сошёл бы за каплю на её фоне.

в дверь спальни вдруг громко, коротко постучали, а через мгновение ворвались внутрь, игнорируя все правила приличия.

– о, вы даже в одежде, сегодня действительно праздник, – с усмешкой заметила искрящаяся габриэлла и бессовестно влетела в них с объятиями. – с днём рождения!

люмьер рассмеялся, обнимая её в ответ и притягивая гедеона ближе к себе в эту импровизированную капусту. габи так и осталась маленькой сумбурной язвочкой, хотя ей давно уже стукнуло двадцать, и её присутствие хоть и поменяло тихую атмосферу на привычный шум, но не сделало ни на йоту хуже.

послушно выползая из кровати и следуя за едва не прыгающей габи на первый этаж дома, завешанный воздушными шарами, принимая шестое уже поздравление от неё, с воодушевлением оглядывая подарочную коробку, кривовато заклеенную по бокам скотчем и мимолётно сжимая ладонь улыбающегося гедеона в своей, люмьер чувствовал себя таким бесконечно счастливым, что это было почти страшно.

громко смеясь, безостановочно шутя, сметая с тарелок завтрак и собираясь на прогулку-сюрприз, которую они «вот-вот пропустят, если не начнут шевелиться быстрее» люмьер мельком думал, что не ощущает своих тридцати пяти лет. он казался себе двадцатилетним, совсем зелёным и юным мальчишкой, следуя за спорящими о полезности сладкой ваты гедеоном и габи по парку аттракционов – ну точно как дети малые, – жевал эту самую вату, и ему казалось, что мир больше никогда не сможет его поцарапать.

они вырастали, становились старше, переживали трудности, которые многим в страшных снах не снились, но у них всегда хватало сил справляться. а в душе.. в душе они как-то умудрились сохранить свет, и тот отплачивал им, наконец давая возможность дышать свободно.

вернувшись вечером домой, уговорив за какими-то незначительными житейскими беседами подаренную ему гедеоном бутылку вина на троих и развалившись на диване перед телевизором, габи с гедеоном уснули, оккупировав головами плечи люмьера с обеих сторон. зная, как потом они будут бурчать, что он досмотрел серию сериала без них, люмьер всё не мог перестать улыбаться.

он никогда не мечтал о семье – она нашла его сама. схватила, привязала к себе и сделала самым счастливым человеком в мире. и это было правильно. это было честно.

люмьеру больше не нужно было за них бороться. теперь ему можно было просто.. быть.

и это было прекрасно.