la sauvagerie

мы, вероятно, насытимся жгучей злобой через смазанные, огрубелые укусы во время поцелуев, а после потешно станем вылизывать оставленные рубцы исконнами азартности и эгоистичной похоти.

в нашем мире нет клятв и преданности. 

нам твердят о порядочности, морали и самоотверженности, но всё, что отображается в наших сардонических ухмылках, лишь незабвенное наплевательство. вслед вопят «разнузданность и блудство!», а в ответ новая порция отрадного непотребства на собственное удовлетворение. 

о, эти пыхтящие в гневе лица! яд, что выплёскивается из их мерзкой пасти, всё это, лишь побуждает к более похабным действиям, извращает до сладкого рубежа искушения. соблазн будоражит каждый нерв в теле, пуская новые электрические импульсы, что медно перетекают к кульминации. 

чон кусает и целует больно - это его пристрастие. только он умело созидает острую полярность, что заставляет чувствовать эту боль каждой частью плоти.

необъятный страх, на противоречие, граничит с самым что ни на есть пульсирующим экстазом. в глазах двоиться, а тело будто бы осязает волну физической экспрессии, наглядно показывая своё довольство. 

наглец. 

он - чонгук - безусловно чувствует; тянет уголки губ оголяя заострённые, по-звериному заточенные клыки. удовлетворённый оскал превозносится на нём, словно на боге, в чьих ногах безостановочно молящие людские души стоят на коленях.

они - всего лишь мнимо молят, я же - гляжу насквозь. вот она - дикость, и я позволяю ей проникнуть сквозь нутро, вырвать его и задушить. в этом и заключается наша собственная сакральность.

огрубевшая рука тянется к помятой пачке излюбленных «кэмл», другая же, незамысловато сжимает истерзанную со временем шею. на ней посиневшие от лопнувших сосудов следы не иссякают, на место их воплощают лишь новые, более суровые и остервеневшие. 

он любит лицезреть результаты творения, оправдывая это прихотливым любопытством.

изучает и по-своему крутит, словно блядский кукольник на сцене. протягивает изрядно потрёпанный табак, спрашивая, мол, будешь-ли, и каждый раз встречает тот же вопрошающий взгляд, что постепенно перерастает в эфирное раздражение на чужом изможденном лице. он понимает всецело, потому посмеивается щёлкая кресалом. 

облезшая спальня наполнена отечественным дымом, вульгарными и измученными до боли кровоточащими устами, и на десерт - томными касаниями. 

превосходное созидание беспринципности. 

всё в них показательно бесчувственное и холодное, но в глубине они замалчивают особое отношение, наглядное лишь им двоим, что у каждого демонстрируется по-своему. оно оголяется изредка и проявляется настолько же дико, но это никогда не смущает, единственное, принуждает пересечь собственные границы интимности. лишь подражание их прежней аморальной манере. 

— до блядства ненавижу тебя, — сквозь стиснутые зубы шипит чимин, наивно полагая, что ему поверят. смешно. до дури. ведь после, все также инстинктивно тянется разгоряченным языком к оставленным ранам. цинично грязно, до скрежета голодно зализывая. 

он знает, в действительности, им не насытишься.