la première pierre

Он потянулся за своим портфелем. Достаточно резко и неожиданно, учитывая, что секунду назад половина давилась от смеха после рассказа Уёна о случае на работе, а Сонхва разливал новую бутылку всему кругу, как дома. Папка грязно-зелёного цвета глухо упала на стол вместе с накопившимся томлением, и неким ожиданием.

‎В клубе пахло дорогим табаком, что курили мужчины за другими столиками, деревом, и деловыми беседами о инвестициях и политике. Место не для лишних ушей — вход по билетам, только со связями. Развязывая небрежный узел скреплённых бумаг, Хонджун прислушивался к часам, будто отсчитывая, в какой удар будет уместно плеснуть слово, не смешав его, как плохой коктейль, что он опробовал на прошлой неделе с Саном.

Смех стихает, как затихает он — достаточно неожиданно, хотя был до этого в центре шутки; медленно, слой-за-слоем. Минги приподнял бровь, вытирая рот от капель вина платком.

— Что это, mon ami? Выглядит как дело с вашего бюро. Неужели работа вас тут, среди нас, решила докучать?

Сразу он не ответил. Коротко и глухо хмыкнул носом, едва заметно приподняв уголками губ, и загадочно пожал плечами.

— Быть может. Но разве я приносил когда-нибудь на наши с вами встречи что-то такое? Не припоминаю.

‎Уён же, подался вперёд, дожёвывая козий сыр, запитый несколькими коктейлями.

‎— Да вы всегда носитесь со своими бумажками-и-и, cheri-i, — протянул он, подперев подбородок ладонью, как ленивый, но всё ещё требовательный кот, — Но, судя по вашему очаровательному выражению лица, принесли явно не то, о чём упоминал Минги-хён?

‎— Сонхва-хён, не наливайте больше этому... молодому человеку, — буркнул Сан, потирая переносицу.

‎Смех снова разлился, как хорошее вино со звоном стаканов. Ёсан прыснул в кулак, Юнхо переглянулся с ним, качая головой. И в этом лёгком моменте Хонджун открывает папку, ловя кивок Сонхва.

‎— Мы с де Монфором кое-что нашли. В Провансе.

‎Пауза. Все устремили взор на папку. Кто-то — удивлённо, кто-то — скептически настроенно.

‎— Прованс? Вы серьёзно? Это же дня два на машине.

‎Скрытый крик отчаяния от Ёсана был понятен. Когда ты водитель, уже мысленно прикидываешь, сколько раз придется менять пробитые шины и проверять радиатор, закипающий на каждом холме.

‎А Хонджун и не спорил. Он окинул спокойным взглядом клуб, пальцы теребили верёвку, но говорил так, будто это нечто обыденное:

‎— Два дня. Если ехать без остановок. С остановками — три.

— И что же там, в этом-вашем Провансе? — спросил задумчиво Сан, подавшись вперёд, почёсывая слегка шрам ввиде полумесяца на ладони, — Туда съезжается одна творческая богема. Да и Марсель больше походит сейчас на рой с назойливыми осами.

— А вы откуда знаете, Сан-а-а? Чего-то я от вас никогда не слышал, что вы в провинцию чаще наведываетесь, чем ко мне, — вдруг неожиданно окликнул Уён, на что старший отвёл взгляд в сторону от воркующего младшего.

Сонхва ставит перед Уёном пустой бокал. Тот сначала не понимает, потом фыркает — но замолкает.

— Уён-а, — де Монфор даже не смотрит на него. — Дайте человеку сказать, mon dieu.

— Да я ж не мешаю, — Уён поднимает ладони, но уже откидывается на спинку. — Я слушаю. Внимательно, как на проповеди.

Сонхва качает головой, но не сдерживает улыбку.

Хонджун выдыхает — и проводит пальцем по краю папки. Не торопится.

— Помните, я говорил, что ездил по делам на юг? — начал он не с «мы нашли», а с вопроса. — Ну, месяца два назад. Вы ещё спрашивали, чего я такой замученный вернулся.

‎Он обводит их взглядом. Кто-то кивает.

— Так вот. Я не по делам ездил. Ну, то есть, по делам тоже, но… — он замолкает, подбирает. — Я смотрел участок. Под Провансом. Старый дом, земля. Розовое там хорошо идёт, если руки приложить.

‎Пауза. Он не говорит «винодельня». Он даёт им дойти самим.

— И что? — Сан подаётся вперёд. — Купил?

Хонджун смотрит на него. И кивает. Один раз.

— Купить-то купил... — выдыхает он, будто только смирился с положением дел, — Только, в придачу с домом шло ещё кое-что. Я не сразу это понял при первых прочтениях договора. Нотариус в Экс-ан-Провансе так торопился на обед, что просто вписал их как "неотъемлемое обременение участка".

— И что же? — с нетерпением спросил Юнхо, до этого обсуждавший дела с Минги, и не был сильно заинтересован. Но уловив слова о Провансе и вине теперь слушал внимательнее.

— Euh... Козы. Три. Теперь они наши.

— Козы!? — Минги замер с полным ртом вина, округлив глаза. Попытка одновременно переварить услышанное и сделать глоток закончилась тем, что он шумно закашлялся, забрызгав скатерть мелкими красными каплями. Юнхо сразу посмотрел обеспокоенно на друга, наклонившись к нему, вот хотел что-то сделать, но Сон покачал головой, растерянно улыбнувшись:

— Pardon, pardon. Просто... Это так неожиданно.

— Не извиняйтесь, Минги-я, я сам удивлён. Будьте аккуратнее, — поддержал Сан, похлопав младшего по плечу, тоже изумлённый, и потом перевёл взгляд на Хонджуна, — И что теперь?

— А теперь надо что-то делать с работёнкой...Я прав? В любом случае, по вашим взглядам, джентельмены, видно, что готовы дать дёру, — вдруг задумчиво произнёс Ёсан, потушив о стол едва прокуренную папиросу, и глядел всё время не на свои, а на часы, повешанные в клубе. Вроде идут корректно, но отстают на пару секунд, что раздражает его внутреннего перфекциониста.

‎Ёсан вдруг поднял голову — не на часы, а на вход.

‎— Прав, абсолютно прав, мой дорогой друг. Но не сегодня.

‎Знакомое лицо, и чуть усталый голос заставили пятёрку удивиться, а Сонхва лишь вздохнуть с коротким «Наконец-то, явился», и в восьмой бокал подлил вина, которое разливал ранее.

‎Остальная пятёрка застывает в разном: недоумении, удивлении, изумлении. Нет, безусловно, возвращение Чонхо не могло не обрадовать, так как ждали его долго. Но его привычное спокойствие явно намекало на что-то, во что их не посвятили. Его ощущение этой непоколебимой стабильности всегда исходит от него, как от монолита или векового дерева — и никогда не подумаешь, что этот человек уже замешан.

‎— Вы знали!? — Уён выпрямился так резко, что стул под ним скрипнул. Он вдруг перестал быть ленивым котом. На секунду в нём проступило что-то другое — то, что он обычно прячет за шутками.

‎— Конечно знал. И прошу прощения, что молчал. Сонхва-хён и Хонджун-хён просили не раскрывать раньше времени. 

‎Он поправляет лацкан, и садясь, берёт бокал — тот самый, восьмой, налитый старшим.

‎— Ну, рассказывайте. Что я пропустил?

‎— Заодно и расскажите нам, как ваши партитуры поживают, и как вас успели втянуть без ведома остальных? — вставляет Юнхо, откидывается на спинку, скрещивает руки.

‎Чонхо не оправдывается. Он на секунду встречается взглядом с Сонхва — и в этом взгляде есть что-то, что остальные не поймут. Потом усмехается:

‎— Партитуры - хорошо. А втянули - легко. Я сам по большей части попросил, как услышал от Сонхва-хёна о больших планах.

‎Хонджун же, качая головой, проводит по листам папки заново:

‎— Итак, для Чонхо ещё раз. Мы с де Монфором нашли кое-что, в Провансе.

‎                             ---

‎Беседа уже затянулась под ночь. Бутылки пустели, свечи догорали, Уён уже спал на плече Минги. Смех стал тише, людей —  меньше, голоса — мягче.

‎Свечи догорали, и воск стекал по подсвечникам, как слезы. Минги не сдвинулся от спящего Уёна — только чуть поправил его голову, чтобы не сползла.

‎Они шли последними. За спиной оставался клуб — с приглушенным светом, с сонным Уёном, с Минги, который так и не сдвинулся. Хонджун шел чуть впереди, и его тень ложилась на мостовую длинной полосой. И Чонхо вдруг спрашивает — негромко, но весомо:

‎— Ты знал, что они согласятся.

‎— Знал.

‎— Тогда зачем спрашивал?

‎— Потому что мне нужно было услышать их.

‎Чонхо кивнул. Не сразу. Он смотрел на тень Хонджуна — и, кажется, понимал больше, чем сказал вслух.

‎