кшнц 1984))))) part2

Пришла долгожданная весть. Всю жизнь, казалось ему, он ждал этого события. 

Он шел по длинному коридору министерства и, приближаясь примерно к его середине, почувствовал, что по пятам за ним идет кто-то, — кто-то крупнее его. Неизвестный тихонько кашлянул, как бы намереваясь заговорить. Руслан замер на месте, обернулся. Перед ним был Данила.

Наконец-то они очутились с глазу на глаз, но Тушенцовым владело как будто одно желание — бежать. Сердце у него выпрыгивало из груди. Заговорить первым он бы не смог. Даня, продолжая идти прежним шагом, на миг дотронулся до руки парня, и они пошли рядом. Старший заговорил с важной учтивостью, которая отличала его от большинства членов внутренней партии.

— Я ждал случая с вами поговорить, — начал он. — На днях я прочел вашу статью на новоязе в «Таймс». Насколько я понимаю, ваш интерес к новоязу — силён?

К Руслану частично вернулось самообладание.

— Едва ли научного, — ответил он. — Я всего лишь дилетант. Это не моя специальность. В практической разработке языка я никогда не принимал участия.

— Но написана она очень хорошо, — сказал Данила. — Это не только мое мнение. Недавно я разговаривал с одним вашим знакомым — определенно специалистом. Не могу сейчас вспомнить его имя.

Сердце Тушенцова опять заторопилось. Сомнений нет — речь о Илье. Но Илья не просто мертв, он отменен — нелицо. Даже завуалированное упоминание о нем смертельно опасно. Слова Кашина не могли быть ничем иным, как сигналом, паролем. Совершив при нем это маленькое мыслепреступление, Даня взял его в сообщники. Они продолжали медленно идти по коридору, но тут старший остановился. Поправил на носу очки — как всегда, в этом жесте было что-то обезоруживающее, дружелюбное. Потом продолжал:

— Я, в общем, вот что хотел сказать: в вашей статье я заметил два слова, которые уже считаются устаревшими. Но устаревшими они стали совсем недавно. Вы видели десятое издание словаря новояза?

— Нет, — сказал Руслан. — По-моему, оно еще не вышло. У нас в отделе документации пока пользуются девятым. 

— Десятое издание, насколько я знаю, выпустят лишь через несколько месяцев. Но сигнальные экземпляры уже разосланы. У меня есть. Вам интересно было бы посмотреть?

— Очень интересно, — сказал Тушенцов, сразу поняв, куда он клонит.

— Некоторые нововведения просто удивительны. Сокращение количества глаголов… я думаю, это вам понравится. Давайте подумаем. Прислать вам словарь с курьером? Боюсь, я крайне забывчив в подобных делах. Может, вы сами зайдете за ним ко мне домой — в любое удобное время? Минутку. Я дам вам адрес.

Они стояли перед монитором. Кашин рассеянно порылся в обоих карманах, потом извлек кожаный блокнот и обычный офисный маркер. Прямо под телекраном, в таком месте, что наблюдающий на другом конце легко прочел бы написанное, он набросал адрес, вырвал листок и вручил парню.

— Вечерами я, как правило, дома, — сказал он. — Если меня не будет, словарь вам отдаст слуга.

Он ушел, оставив Руслана с листком бумаги, который на этот раз можно было не прятать. Тем не менее парень заучил адрес и несколькими часами позже бросил листок в гнездо памяти вместе с другими бумагами.

Разговаривали они совсем недолго. И объяснить эту встречу можно только одним. Она подстроена для того, чтобы сообщить парню адрес Кашина. Иного способа не было: выяснить, где человек живет, можно, лишь спросив об этом прямо. Адресных книг нет, интернет не работает в стране уже как несколько десятилетий. «Если захотите со мной повидаться, найдете меня там-то», — вот что на самом деле сказал ему рыжий. Возможно, в словаре будет спрятана записка. Во всяком случае, ясно одно: заговор, о котором Руслан мечтал, все-таки существует, и он приблизился к нему вплотную.

Рано или поздно он явится на зов Кашина. Завтра явится или будет долго откладывать — он сам не знал. То, что сейчас происходит, — просто развитие процесса, начавшегося сколько-то лет назад. Первым шагом была тайная нечаянная мысль, вторым — дневник. От мыслей он перешел к словам, а теперь от слов к делу. Последним шагом будет то, что произойдет в министерстве любви. С этим он примирился. Конец уже содержится в начале. Но это пугало; точнее, он как бы уже почуял смерть, как бы стал чуть менее живым. Когда он говорил с Даней, когда до него дошел смысл приглашения, его охватил озноб. Чувство было такое, будто он ступил в сырую могилу; он и раньше знал, что могила недалеко и ждет его, но легче ему от этого не стало.

Удалось, удалось наконец!

Через двое крайне морально тяжелых суток он стоял в длинной ровно освещенной комнате. Приглушенный монитор светился тускло, синий ковер мягкостью своей напоминал бархат. В другом конце комнаты за столом, у лампы с зеленым абажуром сидел Даня, слева и справа от него высились стопки документов. Когда слуга ввел Руслана, он даже не поднял головы. Тушенцов боялся, что не сможет заговорить — так стучало у него сердце. Удалось, удалось наконец — вот все, о чем он мог думать. Приход сюда был опрометчивостью. В дом войти — и то требовалось присутствие духа. Очень редко доводилось человеку видеть изнутри жилье членов внутренней партии и даже забредать в их кварталы. Сама атмосфера громадного дома, богатство его и простор, непривычные запахи хорошей еды и хорошего табака, бесшумные стремительные лифты, деловитые слуги в белых пиджаках — все внушало робость. Хотя он явился сюда под вполне основательным предлогом, страх не отставал от него ни на шаг: вот сейчас из-за угла появится охранник в черной форме, потребует документы и прикажет убираться. Однако слуга Кашина впустил его беспрекословно. Это был крупный человек в белом пиджаке, черноволосый, с ромбовидным и совершенно непроницаемым лицом. Он провел его по коридору с толстым ковром, кремовыми обоями и белыми панелями, безукоризненно чистыми. И это внушало робость. Руслан не помнил такого коридора, где стены не были бы обтерты телами.

Даня держал в пальцах листок бумаги и внимательно читал. Его приятное лицо, повернутое так, что виден был очерк носа, казалось и грозным и умным. Секунд двадцать он сидел неподвижно. Потом подтянул к себе дорогой микрофон и на гибридном министерском жаргоне отчеканил:

— Позиции первую запятая пятую запятая седьмую одобрить сквозь точка предложение по позиции шесть плюсплюс нелепость грани мыслепреступления точка не продолжать конструктивно до получения плюсовых цифр перевыполнения машиностроения точка конец записки.

Он неторопливо встал из-за стола и бесшумно подошел к нему по ковру. Официальность он частично отставил вместе с новоязовскими словами, но глядел угрюмее обычного, будто был недоволен тем, что его потревожили. К ужасу, владевшему Тушенцовым, вдруг примешалась обыкновенная растерянность. А что, если он просто совершил дурацкую ошибку? С чего он взял, что Даня — политический заговорщик? Всего один взгляд да одна двусмысленная фраза; в остальном — лишь тайные мечтания, подкрепленные разве что сном. Он даже не может отговориться тем, что пришел за словарем: почему тогда синяя форма Члена Партии сегодня наиболее аккуратно выглажена, а волосы так старательно уложены? Проходя мимо телекрана, Даня вдруг словно вспомнил о чем-то. Он остановился и нажал выключатель на стене. Раздался щелчок. Голос смолк.

Руслан тихонько взвизгнул от удивления, он, несмотря на панику, был настолько поражен, что не удержался и воскликнул:

— Вы можете его выключить?!

— Да, — сказал Кашин, — мы можем их выключать. Нам дано такое право.

Он оглянулся — ему показалось, что сзади открыли дверь. И в самом деле, дородный слуга вошел без стука. В руках у него был поднос с графином и бокалами.

— Искан свой, — бесстрастно объяснил Даня. — Искан, несите сюда. Поставьте на круглый стол. 

Мужчина дождался, когда слуга вновь покинул зал, видя, что его гостю не комфортно присутствие третьего лишнего. Он взял графин за горлышко и наполнил стаканы темно-красной жидкостью. Руслану смутно вспомнилась виденная давным-давно — то ли на стене, то ли на ограде — громадная бутылка из электрических огней, перебегавших так, что из нее как бы лилось в стакан. Сверху жидкость казалась почти черной, а в графине, на просвет, горела, как рубин. Запах был кисло-сладкий. Мальчик смущенно взял свой стакан и с откровенным любопытством понюхал.

— Называется — вино, — с легкой улыбкой сказал Кашин. — Вы, безусловно, читали о нем в книгах. Боюсь, что членам внешней партии оно не часто достается. — Лицо у него снова стало серьезным, и он поднял бокал. — Мне кажется, будет уместно начать с тоста. За будущее.

Тушенцов взялся за бокал нетерпеливо. Он читал о вине, мечтал о вине. Подобно стеклянному пресс-папье и полузабытым стишкам мистера Алехина, вино принадлежало мертвому романтическому прошлому — или, как Руслан называл его про себя, минувшим дням. Почему-то он всегда думал, что вино должно быть очень сладким, как черносмородиновый джем, и сразу бросаться в голову. Но первый же глоток разочаровал его. Он столько лет пил джин, что сейчас, по правде говоря, и вкуса почти не почувствовал. Он поставил пустой бокал. 

Даня уже сидел рядом. Массивный, он возвышался над ним, даже сидя в точно таком же кресле, и выражение его лица прочесть было невозможно. С некоторой суровостью он ждал, что скажет Руслан — но о чем говорить? Даже сейчас вполне можно было понять это так, что занятой человек раздражен и недоумевает: зачем его потревожили? Никто не произнес ни слова. Телекран был выключен, и в комнате стояла мертвая тишина. Секунды шли одна за другой, огромные. Руслан с трудом смотрел снизу вверх в глаза старшему. Вдруг угрюмое лицо хозяина смягчилось как бы обещанием улыбки. Характерным жестом он поправил очки на носу.

— Мне сказать, или вы скажете? — начал он.

— Я скажу, — тихо отозвался Руслан. — Он в самом деле выключен?

— Да, все выключено. Мы одни.

— Я пришел сюда потому, что…

Мальчик запнулся, только теперь поняв, насколько смутные побуждения привели его сюда. Он сам не знал, какой помощи ждет от Кашина, и объяснить, зачем он пришел, было нелегко. Тем не менее он продолжал, чувствуя, что слова его звучат неубедительно и претенциозно:

— Я думаю, что существует заговор, какая-то тайная организация борется с партией и вы в ней участвуете. Я хочу в нее вступить и для нее работать. Я враг партии. Я не верю в принципы ангсоца. Я мыслепреступник. Говорю это потому, что я предаю себя вашей власти. Если хотите, чтобы я сознался еще в каких-то преступлениях, я готов.

Кашин коротко, почти беззвучно усмехнулся — один уголок его губ дёрнулся вверх, словно он вспомнил что-то давно забытое и неуместное. Он откинулся в кресле, и кожа тихо скрипнула. В комнате, лишённой голоса телекрана, этот звук показался оглушительным.

— Скажите мне, Тушенцов, — начал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни теплоты, а лишь ровная, почти научная отстраненность, — вы сами не находите свое поведение... нелепым? Глупым, если говорить прямо. Вы пришли в дом члена внутренней партии. Вы произнесли вслух слова, за которые человека отправляют в Министерство Любви, не успев договорить последний слог. Вы вверили мне свою жизнь — без всяких гарантий, без единого доказательства того, что я не тот, за кого себя выдаю. Разве это не безрассудство? Разве это не оправдано ничем, кроме вашего отчаяния?

Руслан смотрел на него снизу вверх. Он чувствовал, как вспотевшие ладони прилипли к подлокотникам кресла, как под ребрами что-то сжалось в тугой узел. Но его голос не дрогнул, когда он заговорил.

— Я не отчаялся, — тихо сказал он. — Я искренен. И я готов на всё. Не ради себя — ради тех, кто ещё живёт там, снаружи. Ради тех, кто ходит по этим коридорам и не знает, что можно дышать по-другому. Ради тех, кто, может быть, ещё способен понять, что такое правда, если показать её им хоть на мгновение. Я не знаю, чем вы можете помочь мне и чем я могу помочь вам. Но я знаю одно: если я ничего не сделаю, то буду виноват не перед партией, а перед всеми, кого они уже переписали, стёрли, аннигилировали. Я не хочу быть виновником. Я хочу быть человеком. Даже если за это меня сотрут.

Кашин слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Но Руслан заметил, как на мгновение его взгляд скользнул в сторону — туда, где за стеной, за кремовыми обоями и белыми панелями спал огромный город, опутанный проводами и глазами телеэкранов. Даня медленно, размеренно снял очки и протер стекла краем рукава. Потом надел их обратно, и в этом жесте было что-то окончательное, словно он поставил точку в долгом внутреннем споре.

— Я не могу вас принять, — ровно сказал он. — Дело, о котором вы говорите, если оно вообще существует, — благородное. Да, благородное. Я не стану этого отрицать. Но оно смертельно опасно. Не «рискованно», не «трудно» — смертельно. И не в переносном смысле. Если вы вступите на этот путь, вы дойдёте до Министерства Любви. Это не угроза. Это физика. Это закон, по которому здесь всё устроено. И там, в подвалах, под белыми лампами, вы забудете не только своё имя, но и то, зачем пришли. Вас разберут на части, Тушенцов. Не тело — душу. И то, что останется, будет любить партию. Искренне. Сильнее, чем вы сейчас ненавидите. Вы понимаете, что я говорю?

Руслан понимал. Он видел это в тусклых снах, в которых тонул по ночам, в тех немногих часах, когда телекран в его комнате наконец умолкал — не выключался, а просто затихал, оставляя после себя звенящую пустоту. Он знал, что Министерство Любви — это не пытки. Пытки были бы милосердием. Министерство Любви — это переплавка. И всё же он поднял глаза и сказал:

— Какое мне дело до Министерства Любви?

Кашин чуть наклонил голову, словно не расслышал.

Руслан сглотнул и продолжил. Голос его был тих, но слова падали в тишину, как камни в воду. Он слышал себя со стороны и понимал, что говорит так, будто уже стоит у края, за которым ничего нет, — и всё же не мог остановиться.

— Любви в этом мире больше нет. Её отменили, как отменяют слова. Мы живём среди людей, для которых любовь — это покорность. Ребёнок, который смотрит на мать не так, как надо, уже преступник. Женщина, которая говорит мужу лишнее слово, — враг. Мы разучились любить, потому что любовь — это выбор, а здесь выбирать нечего. Только партия. Только телекран. Только полное растворение в том, что от тебя осталось. И если я всё равно умру — какая разница, где? В подвале Министерства Любви, пытаясь спасти хоть кого-то, или здесь, в этой комнате, медленно сгнивая в понимании, что следующее поколение даже слова этого не узнает? Что для них «любовь» будет означать одно: послушание. Покорность. Предательство родных — тихое, будничное, за утренним чаем. Я не хочу так жить. И я не хочу так умереть. Если меня будут ломать, пусть ломают за то, что я пытался вернуть людям хоть тень настоящего. Не за то, что я молчал.

Он замолчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, что Кашин рассмеётся, или вызовет слугу, или просто встанет и уйдёт, оставив его одного в этом слишком чистом, слишком богатом зале с запахом хорошего табака и вина.

Но Даня не двигался.

Он смотрел на Руслана долго, без выражения, так, словно впервые по-настоящему видел перед собой человека, а не мальчика из отдела документации, не мелкого чиновника, не потенциального мыслепреступника. Потом медленно, очень медленно, поднялся с кресла. Подошёл. И протянул руку.

Руслан поднялся навстречу. Ладонь Кашина была сухой и тёплой, и рукопожатие оказалось крепче, чем он ожидал. Даня задержал его руку в своей на несколько секунд — дольше, чем требовала вежливость, дольше, чем позволяла осторожность. В этом пожатии было что-то, что не выразить словами: обещание, предупреждение, прощание. Или всё сразу.

— Хорошо, — сказал Кашин тихо. — Принят.

Он отпустил руку и отвернулся. Подошёл к стене, где за панелью скрывался выключатель. Пальцы легли на кнопку. И, прежде чем нажать, он обернулся через плечо — и в полумраке лицо его показалось вдруг старше, усталее, чем прежде.

— Вас будет невероятно жалко потерять, — прошептал он почти беззвучно. — Невероятно.

Щёлкнул выключатель. Телекран ожил — синий свет залил комнату, и знакомый голос снова поплыл по углам, напоминая о том, что они не одни, никогда не были одни и никогда не будут. Даня уже стоял спиной к Руслану, глядя на экран, снова непроницаемый, снова чужой. А мальчик остался стоять посреди комнаты, сжимая в кулаке пустоту — и в этой пустоте впервые за долгие годы было что-то, похожее на надежду.