кровавый асфальт

Вечер опустился на район серой пеленой. Хрущёвки-«коробки» тяжело глядели тёмными окнами во двор, где под фонарём, словно в клетке из мутного света, стояли двое. Минхо кутался в потёртую олимпийку, пальцы мяли мятую пачку «Примы». Рядом, засунув руки в карманы кожанки, возвышался Бан Чан — спокойный, как асфальт перед тем, как по нему размажут кровь.

— Чани, ты чё как неродной? — Минхо зло сплюнул под ноги. — Не по понятиям это. Я за тебя впрягся, клятву дал, а ты мне в ответ — тишину гробовую. Поясни за базар.

Бан Чан молчал, глядя поверх гаражей-«ракушек». Он не носил челку-«чушпана», не бегал мелочь по карманам. Авторитет его держался на стали в глазах и умении разруливать терки без суеты. Но сегодня стрелка пахла порохом. Люди с соседней улицы всерьёз предъявили за территорию, и Минхо, горячий, как пацан из младших, уже успел натворить дел — сломал нос одному, пустил юшку другому. Теперь старшие требовали крови.

— Ты чё, труханул, старшой? — голос Минхо сорвался на хрип. — Я из-за тебя рамсы попутал. Думал, ты — человек железный, не гнилой. А ты...

Бан Чан резко развернулся, перехватив его за грудки. Олимпийка жалобно треснула.

— Слушай сюда, Мин. Я тебя с улицы поднял, когда ты ещё пешком под стол ходил. Слово моё — кремень, понял? Завтра на атасе своё заберём. Но базар фильтруй. Не то я за тебя поясню так, что твоя скорлупа треснет.

Он оттолкнул Минхо. Тот, пошатнувшись, поймал равновесие и вдруг ухмыльнулся, стирая с губы кровь — не заметил, когда прикусил.

— Ну вот, другой разговор, Чани. Я тебя уважаю. Тогда завтра в семь, у старой котельной. И если всё будет как ты сказал — я твой должник. А кровавый асфальт пусть враги своим хлебалом собирают.

Бан Чан усмехнулся уголком рта, хлопнул его по плечу, отчего Минхо чуть не улетел в сугроб, и побрёл прочь, чётко печатая шаг. Эхо этого обещания гремело в пустом дворе. Район затих, ожидая нового дня — и нового передела территорий.