корабль и луна

Это должно ощущаться неправильно. Неправильно сбегать из собственного дворца, неправильно прокрадываться узкими грязными улочками до порта, неправильно скользить сапогами по лужам, ещё не высохшим после последней отгрузки рыбы на сушу.

Это вообще всё неправильно. Так кричат законы, так бы кричал совет, если бы узнал. Но никто не узнает. Не узнавали раньше — не узнают и сейчас.

Солёный запах моря смешивается с ароматом лакированного дерева. Дверь в каюту не скрипит только потому, что за кораблём тщательно следят, как за главной драгоценностью в сокровищнице, а короли следят за своей короной. Здесь тихо, команда отдыхает в барах и кабаках, осыпая привезенным золотом и жалованием местных трактирщиков. Именно этой тишиной они и пользуются, чтобы было хоть что-то правильное в неправильных людях на неправильном корабле. Что-то доступное только им, вырванное и украденное из-под носа совета и придворных сплетниц.

Айден сомневается, что Дэвиан не в курсе, где он сейчас, но это Дэвиан, от него невозможно что-то скрыть.

В просторной каюте разбросаны бумаги, только карты аккуратно свернуты на столе, мимо которого он проносится как ночная тень, гася пламя свечи неаккуратным движением пальцев. Плащ падает куда-то рядом с кроватью, смахивая листы по полу в разные стороны. Аккуратно складывать одежду и обувь у него нет никакого желания. Нет времени. Нет возможности.

Так было не всегда. Когда-то Айден наводил здесь порядок, швырялся грязным бельем, пока корабль качался на волнах под палящим солнцем. Когда-то Айден был тем, кто выбирался на сушу чтобы размять тело и наконец ощутить под ногами твёрдую землю. Когда-то Айден не думал о том, что будет скучать за ощущением жёсткой корабельной кровати, в которую его вжимают лопатками и аккуратно придерживают за затылок, чтобы не ударился об изголовье.

Выросший во дворце и сбежавший на поиски младшего брата, не привыкший к ручному труду, бывший буквально белой вороной посреди загорелых матросов, одним словом принц, будет так скучать за грубыми словами и сушенными фруктами с привкусом моря. За ночами, проведенными в каюте за разговорами и крепким ромом, после которого спалось без задних ног.

Каюта давно не матросская, теперь уже капитанская, но кровать всё такая же жёсткая, а ром привычно сковывает внутренности своей крепостью. Всего одного глотка хватает, чтобы расправить плечи и встряхнуть головой совсем не по-королевски. Закинуть босые ноги на стол кажется настоящей роскошью, недоступной во дворце. Правда по еде руками из сколотых тарелок Айден совсем не скучает.

Но этого всего теперь у него нет. Нет и времени, чтобы как следует растянуть вечер, повспоминать былое. Чувство ностальгии затапливает разум на короткие мгновения, вытесняясь настоящим. Нагло вырывается загорелыми крепкими руками, увешанными бесконечным количеством колец и путается в жёстких светлых волосах, насквозь пропахших солнцем и свободой морей.

Скучал. Они оба скучали.

Завтра утром Николас предстанет пред двором в своём красивом, специально сшитом для него мундире и в своей идиотской треуголке с пером, сияя улыбкой и принимая поздравления от совета за удачно завершенную кампанию. Передаст добытые бумаги и сгрузит товар в сокровищницу дворца, посетит подготовленный для команды приём, галантно покружится с императрицей в парочке танцев и пожмёт Айдену руку перед императором. Завтра их снова подхватит водоворот дел и дворцового этикета в пахучих садах. Лето в Кин-Кардине всегда жаркое и душное.

Сегодня же Айден упивается мозолистыми пальцами на изнеженной коже, солёным воздухом и привкусом рома на чужих обветренных губах. Стаскивает пропитанную потом и солнцем выцветшую рубашку и слушает тихие слова на ухо. Неровные сбитым дыханием, из самого сердца, пронесшиеся в голове Николаса сквозь моря и страны, не доверяемые бумагам и письмам. Купается в нежной сложной ласке, которую и испытывать было неправильно, не то что скучать.

Но он скучал. И наслаждается этим теперь сполна, забирая и отдавая ровно столько же, сколько не мог сказать словами завтра утром на приёме. Плохо только что свечу потушил.

Интересно, насколько Николас снова загорел?

Интересно, как быстро затухнет распаляющийся под кожей пожар от взгляда этих пронзительно голубых глаз, который Айден не видит, но чувствует всем телом?

Но не на все вопросы можно быстро получить ответ. На некоторые не нужно получать и вовсе. Зато хвататься за шею и тянуться за новым поцелуем можно. Хотя бы в эти короткие часы под покровом ночи на пришвартовавшемся корабле, в захламленной каюте, в которой так пахнет свободой и пройденным путём. В которой Айден тихо шепчет имя Николаса ему на ухо, не оставаясь с ласками в долгу.

Это низко и глупо пользоваться этим времени для лёгкий касаний, настоящее растрачивание драгоценных минут на ненужное осторожничество, но они всегда начинают так. Трогают, бесконечно много трогают, каждый по своим причинам, чтобы убедиться, что один жив, а другой реален. Голодные до прикосновений, жадные до ощущения кожи к коже. Толком не говорят, наговорятся ещё за те недели, что Николаса запрут в порту для оформления новых приказов и поручения новых заданий, но всё равно не могут замолчать. Мокрые дрожащие ладони ощущаются куда громче слов.

У тебя новый шрам.

Кончики ногтей скользят по свежим рубцам, невидимым в темноте.

От тебя пахнет по-другому. Новый парфюм?

От движения носа по шее разбегаются мурашки по спине и рукам.

Ты опять потерял масло для волос.

Пальцы путаются в светлых отросших волосах, стягивая с них ненужную ленту.

Закончилось, а новое осталось у тебя.

Плечо легко прижимается к щеке на короткое мгновение.

Я тебе не канат, не дави так.

Мозоли от дерева и грубых верёвок отчётливо ощущаются на ладони, которая перестает больно впиваться в изнеженную кожу бедра.

Совсем растерял сноровку с пером вместо меча в руке.

Одну ладонь вытаскивают из светлых волос, переплетая пальцы, смешивая загар и столичную бледность.

Это выверенный годами способ общения, работающий безотказно с перебоями в виде времени, что они проводят порознь за обязанностями. Но луна, заглянувшая в каюту, выхватывает отдельные куски их силуэтов. Весело скользит по растрепанным волосам, очерчивает лёгкую щетину, которую Николас сбреет перед приёмом и об которую Айден исколол себе всё лицо и шею, падает своим светом на оставшуюся бутылку рома и два стакана. Голубые глаза прикрывает отросшая чёлка, которую Айден откидывает неосторожным движением.

Николас первым нарушает затянувшееся молчание, растягивая губы в ленивой улыбке:

— Привет.

Айден хмыкает:

— Привет. Нальёшь мне тоже?

Всё-таки, стакана же два.