компас

Оранжевые поло Макларенов сияют на весь пит-лейн, выделяясь из разноцветной толпы едкостью цвета и постоянным шумом, непрекращающимися диалогами и слегка хаотичной работой - все гаражи были заполнены инженерами и механиками, готовящимися к предстоящей практике. Ничего страшного в ней не было - изучить трассу, проехать несколько кругов, понять и настроить плодотворную работоспособность болида, со спокойной душой ждать следующего дня с замиранием сердца. 

Атмосфера спешки была одной из причин, почему Джордж приходил так рано, давая себе время на передышку и отдых после тренировки - с балкона моторхоума Мерседесов смотрел за текучей работой не только своих, но и чужих человечков, тянущихся в постоянном движении, создавая собою целый большой организм. Через некоторое время должны были приехать и остальные пилоты, привести за собой тяжёлую, гудящую толпу, но Расселлу чисто принципиально было важно знать, что он один из первых отбирает лакомые кусочки спокойствия вокруг у других - морально готовясь к толпе, к шуму, к протяжному гулу. 

Макларенов теперь было больше - то, что также заметил Джордж, вырываясь из мыслей, потому что не заметить оранжевый апокалипсис было бы слишком глупо. И вместе с ними, разминая плечи, появилась знакомая макушка русых волос.

Оскар Пиастри врывался в этих самых хаотичных Макларенов своим холодным и рациональным спокойствием, которое чувствовалось с каждым шагом в глубине кипящей жизни. Полная сосредоточенность на работе, идеальный пилот что для СМИ, что для команды: вопрос о том, почему из раза в раз его свет заставляют меркнуть, остаётся открытым. Джордж с излишним вниманием и интересом наблюдал за ним сверху глазами блестящими: как художники рассматривают собственное творение, пока через пару мгновений, словно сам ветер сказал Оскару, что за ним смотрят, он не повернулся, сразу же взглядом бегая по моторхоуму Мерседесов. Удивительно, как он всегда знал, куда целиться. 

Тогда Джордж мягко улыбается в качестве приветствия, и Оскар ловит этот жест, кивая и улыбаясь в ответ, ласково делится частичкой себя прямо сейчас и не жалеет - сам подумает об этой улыбке чуть дольше, чем стоило бы, приложив руку на сердце, отпечатывая там на память. Стоит жалеть, что это всего на мгновение: Пиастри окликает кто-то из команды и он быстро оборачивается, снова гармонично растворяясь в работе, борясь с желанием вернуться назад. Для Джорджа подобная картина сравнивалась бы с произведением искусства, на которое люди были готовы потратить часы за чутким наблюдением, но британцу никто не запрещал свободно прикасаться - подушечками пальцев ощущать теплую, разгоряченную кожу, плавящуюся в оковах гоночного костюма, поддевать русые волосы, взъерошенные после шлема - как высохшая гуашь для ценителей прекрасного. 

И ведь всегда аккуратный, всегда внимательный: вся жизнь Оскара это продуманный чертёж, выстроенный чёткими прямыми линиями, обученными руками и острым грифелем карандаша. Понятный почерк, иногда переходящий на печатные буквы, сделанный чёрной гелевой ручкой - отточенная на тысячах автографах подпись, машинально, как алгоритм: скорописная заглавная буква «О», петлями переходящая в гордое число 81 - уже счастливое, даже если и долгой истории побед за ним не имеется, ведь Оскар искренне гордился всему пройденному пути - несмотря на то, что неудачи сбивали с ног намного больше, чем он смел показывать. К его великому сожалению, а может, даже к счастью - с недавних пор в четком почерке стали прослеживаться извилистые линии, петли и закорючки. 

Джордж же схож, но не до конца - он человек вечной победы и труда. Джордж - человек, о котором Пиастри будет отзываться преимущественно лестно, настолько, что интервьюеру придётся неловко его останавливать в некоторых моментах, даже несмотря на то, что австралиец абсолютно чётко контролирует свою речь перед СМИ. «Джордж Расселл» - имя, которое Оскар выводит только самым нежным почерком, с той же строгостью, но не накладывая на него правила собственной жизни - изящество, аккуратность, то, как смел действовать британец, как смел выводить свои инициалы, с каким удовольствием его рука выводила извилистые, элегантные линии.

После тренировочного заезда трибуны пустеют со временем достаточно продолжительным - таким, что Оскар успевает ещё раз обсудить проблемы своего болида, пилотирования и в голове выстроить план, чем будет занят его остальной день: быстрее, чем за него это сделают специально обученные люди, которым за его мучения платили немаленькие деньги - и в перерыве, наконец сбежав от чужих глаз, он возвращается туда, куда его карие встретились с голубыми буквально пару часов назад. Из чувства тоски, ностальгии по нежности, желании прикосновения чуть большем, чем обычно возможном. Пиастри искренне доволен тому, что всё осталось так, как было. Он всегда возвращался, сколько бы времени не прошло - и Джордж возвращался в ответ, переплетая свои пальцы с родными. 

Осматривая беглым взглядом балкон на наличие чужих людей, австралиец усаживается совсем рядом - колени соприкасаются друг с другом, а напряжение, которое должно было появиться при других обстоятельствах и лишних душ рядом, напрочь отсутствовало, оставляя за собой лишь теплую тишину без гнёта. Оскар ощущает, как плечи британца расслабляются, а руки, сложенные на груди, перестают быть особой клеткой, позволяя с каждым вздохом дышать свободнее. Расселл будто и ждал этого момента всю жизнь - или человека, или определённого события, что сделает его бытие проще. Джордж Расселл всю свою жизнь ждет чего-то: починки болида, признания, хорошего отношения к нему как к пилоту, как к человеку, как к личности, подкрепляя всё это вечными стараниями, в коих важное слово из раза в раз заменялось на «страданиями», заставляя его то любить себя до кончиков пальцев, купаясь в славе, то ненавидеть, мечась из чувств обиды к себе к неожиданно жестокой злости. Он был скоплением самых противоречивых эмоций вначале своей карьеры и самых переломных её моментах, но по скромному мнению британца: каждый пыл можно контролировать, если его не подпитывать бензином - в маске спокойствия и рациональности иногда появлялись трещины, пока вся тревога не выплеснулась в миг. 

В тот злосчастный день, девятнадцатого июля, Оскар больше не утешает. 

Снова пятый - словно клеймо, порядковый номер на шее, не отмытый никакими усилиями. Следы красные вокруг, но оно не пропадает, попросту не смеет из собственного желания: ему словно нравится смотреть за тем, как австралиец медленно рушится с каждым заездом, как такая же стойкость, рациональность и спокойствие, превращаются в безысходное безразличие на результат. Неподходящий стиль пилотирования, проблемы со слишком быстрым износом шин, атака гордого пилота Феррари на ранних кругах, в ходе которой и преследование от сокомандника, от которого кругом идёт голова. Каждый раз, заглядывая в стёкла, Оскар видит один и тот же силуэт красного болида с кислотно-жёлтым шлемом, и где-то в глубине души хочет убить себя, чтобы больше его глаза не мозолили проснувшиеся итальянцы (в случае Оскара - британцы, но он важно уточняет, что не возражает компании лишь одного). 

Они снова там же: из-за другого города, трассы, часового пояса, казалось, что всё теперь абсолютно чужое и одноразовое, но место их встреч остаётся прежним: опустевший балкон моторхоума с видом на пит-лейн, где ещё звездами рассыпчатыми толпятся механики команд около разлитого шампанского. Стабильность во встречах приземляла, но атмосфера в воздухе теперь не грезила возможностью убаюкать, а наоборот - заставить закрыть глаза навсегда, уйти, растеряться, забыть свою реплику. 

Теперь Оскар держит нужную дистанцию - была бы его воля, вообще бы не пришёл, если бы знал, насколько сильно окружающий воздух желает его удушить, ведь Джордж Расселл молчит слишком тягуче, а диалог начинать первым означает то же самое, что и вынести себе смертный приговор. Колени больше не соприкасаются, пальцы не сплетаются друг с другом в заботливом жесте, а британец сидит в абсолютном разочаровании, заставляя и мир вокруг себя становится серым - в стеклянные глаза смотреть было невыносимо больно, как ударами по рёбрам. Если бы Пиастри позволил себе перевести взгляд на них, он бы в этот же миг ушёл, не сказав ни слова: видеть нервный срыв, чувствовать его тонкой нитью напряжения на теле, касаться взвинченной пружины спиной, пока она въедается глубже. Столько совпадений, что сердце сжимается и пульсирует слишком редко для здорового человека. 

Видеть своё отражение в нём и его в своём. Джордж не мог отделаться от мысли, что их пачкают одни и те же руки, заставляют прыгать выше своей головы, доходить до предела. Он считает, что Оскара недостаточно ценят, и Оскар считает также в другую сторону - что Джорджа слишком занижают, потому что они видели друг друга тогда, когда вся команда видела в них пилотов второго плана и никого более. Никогда не талантливый, никогда не победитель, никогда не стоящий внимания достаточно. Период регулярных срывов, постоянной вымученности, и Расселлу кажется, что он снова возвращается в то состояние, от которого спасения, как оказалось, никогда и не было. Что-то в нём умерло больше, чем обычно, когда болид занесло в гравий, а по радио объявили о конце гонки для серебряной стрелы на самом первом кругу. 

Британец приговорён абсолютно также смертно, а наточенная стрела, которой смела гордиться команда «Мерседес», с острием попадает ему в спину, пронзая грудную клетку насквозь. Сейчас она вздымается, ловит ртом воздух и с трагедией опускается назад, выдыхая чистый яд меланхолии, а веки прикрываются на долю секунды, чтобы отстранить себя от света и гула, раздражающих до покалываний в кончиках пальцев.

– Это слишком несправедливо.

Проходит время, прежде чем Джордж собирается с мыслями, говорит и дышит будто обрывками недосказанности, констатируя и так известный факт. Оскар поджимает губы, не понимая, угробят ли его слова ситуацию или наоборот сделают легче: он хочет прикоснуться, но запрещает сам себе, словно обожжётся, если посмеет хотя бы посмотреть в его сторону.

– Я не думаю, что требую многого. Я не думаю, что требую неосуществимого.

Голос пустой, без нотки содрогания или озноба - только леденящее отчаяние, разочарование и усталость, выстроенные голыми руками с огромнейшей болью, никуда не уходящей. Боль напоминала собой болезнь, неспособную на лечение: можно уйти в длительную ремиссию, можно забыть и жить дальше, продолжая иногда вспоминать о ней, а можно сойти с ума, предугадывая минуты пешком до ближайшей больницы в случае рецидива - Джордж пережил все стадии принятия, в конечном итоге придя к самой жестокой по его мнению: безразличие. Он тянет ладони к лицу, потирая переносицу, веки, виски, приводя в чувство, пытаясь кончиками пальцев ощутить, что он всё ещё находится в этом отвратительном мире, но руки выдавали его с потрохами, дрожащие, несобранные, словно путаются друг в друге.

– Ты просто требуешь хорошего отношения к себе, Джордж — неуверенно подаёт голос Оскар, прощупывая почву для дальнейших слов, подходя к делу максимально деликатно, – Или, для начала, банального уважения. 

Пиастри замолкает, собственные пальцы заключая в замок, потягивая им от бедра до колена: от напряжения свело ногу, возможно, скоро заболит голова или сам он разрыдается прямо здесь, выплескивая не только копившуюся злость, жалость и тревогу, но чужие также - забирая самое плохое, что он мог когда-либо забрать, лишь бы у рядом сидящего переставало в сердце тянуть. 

– Даже в таких вопросах меня не слушают.

– В человеческих? 

Расселл кивает в согласии, поворачивая голову влево, в противоположную от Оскара сторону, прячась от осознания, что в очередной раз позволил увидеть себя таким разбитым, как никогда, потому что привычка выглядеть идеально въелась в голову с корнями волос и не уходила даже при молитвенных просьбах. Британец точно разобьётся в щепки, если посмеет столкнуться с заботливым натиском карих глаз.

Пиастри же действует наоборот, больше не смотря сквозь Джорджа, только прямо на него, ловя в его силуэте каждую радиоволну, выдающую по микро частицам мелодию сломленности. Рассматривая побледневшее лицо, поджатые губы, растянутые в грустной улыбке от риторического вопроса, ладони, которые так и не были никуда устроены, поэтому сминаются друг меж другом, в попытке разобраться, что делать дальше вообще. 

– У тебя тоже были сегодня проблемы. 

Констатация факта после продолжительного молчания, австралиец даже добавлять ничего не хотел - и ведь мягко сказано - «проблемы». Для Оскара - очередная непроработанная катастрофа, очередные оранжевые звезды в глазах и исчезновение смысла мира до следующего Гран-при. 

– Ты смотрел. 

Оскар тоже говорит прямо, сухо, но не кормит холодом. В глубине души он бы хотел добавить вопрос - «на меня?», разрядить обстановку, сделать диалог более текучим, не дать закрыться окончательно, польстить самому себе.

– Я не мог оторваться. Пытался понять, почему подобное поведение ко всем является «обычным гоночным инцидентом» — Джордж будто сплёвывает недовольно слова про инцидент как горькое лекарство. Не помогает - на языке отдаёт послевкусием.

Оскар находит Джорджа сейчас слишком сильным, чтобы рассказывать обо всём, что он чувствует, и в то же время сам себя - слишком слабым, чтобы дать цельную и плодотворную помощь. Всё должно быть сделано качественно, даже если речь идёт об обычном, немного тяжеловатом для обоих разговоре, а Расселлу требуется время или на смирение, или на полноценное распятие, расщепление своей личности заслужившего победу - выгрызшего её острыми зубами, кровоточащими дёснами и шрамами на бёдрах. Оскар, зная это, словно лез рукам под кожу и кончиками пальцев обводил зону сердца, размечая место для будущего удара - но никогда не бил. Этим он отличался, был особенным во всей этой череде неудач, был схож с Джорджем и по ситуациям, происходящим на трассе, сильно его понимал. 

– Не знаю, чем мы им не угодили.

Резко, врываясь в тишину, длящуюся несколько минут, произносит Пиастри, будто бы сдаваясь в конце концов под натиском молчаливого отчаяния, прогрессирующего инфекцией воздушно-капельным путём.

– Всем, не только Феррари. И новый регламент просто отвратителен. 

Джордж опять покачивает головой. Каждое прямое упоминание тех вещей, что бьют по его гордости и чемпионству, статусу, заставляет закрывать глаза, лезть в веки пальцами, убегать от диалогов сломя голову. 

– Весь сезон абсолютно каждое лишнее событие создаёт ужасные проблемы. Даже если ничего не произойдёт - что-то случится с машиной, — он разводит руками, — Я уже перестаю верить в то, что это случайности.

– И даже так ты умудряешься быть на подиумах.

Важное напоминание от Оскара - и Джордж медленно поворачивается на него, пытаясь поймать и запечатлеть, словно щелчком камеры, выражение его лица. Каждую родинку, поджатые губы, взгляд карих бусин, живую кожу - как он смел напоминать о том, что пилот стоит большего, чем думает сейчас? Поддержка от команды, руководителя, инженеров - ничего не ощущалось по-настоящему искренним, кроме сидящего рядом, контролирующего свои слова до скрипа зубов юноши. Австралиец видит глаза, находящиеся на грани слёз, которые с таким резким непониманием и удивлением смотрят, что по его спине бегут мурашки, но он не посмеет отвернуться. Он клонит голову вбок, изучая, также пытаясь понять, не сказал ли он лишнего - не сказал ведь. Не посмел бы, даже если бы захотел.

– Ты пытаешься меня подбодрить? - с недоверием спрашивает британец, запуская руки в волосы, хотя его тон больше походит на твёрдое утверждение. В ответ ему пожимают плечами, словно они разговаривают на разных языках о разных вещах.

— Даже не стараюсь. Но я считаю, что при неудачах важно не забывать о своих достижениях. 

Прелесть Оскара Пиастри, разрывающего повороты своими обгонами под восемьдесят первым номером команды «Макларен» заключалась в его рационализации и холодной голове - несмотря на то, что руки были теплейшие - способность трезво оценивать ситуацию, говорить так, словно самого не переполняют эмоции, приводить в чувство, когда земля кажется слишком далёкой, а шум толпы вокруг - отрешённым. Расселл с таким же умением мог контролировать свои эмоции, пока «серебряные стрелы» не стали разрушать ускользающие остатки его стабильности, оставляя за собою непостоянность, небытие и отчаяние, в конце концов, отдающее молитвой перед стартом гонки, с учётом того, что Джордж в Бога больше не верит.

– К сожалению, они все меркнут на фоне регулярных сходов. По крайней мере, сейчас, - Джордж, пытаясь не отрицать до конца сказанное австралийцем, отпечатает его слова в своих лёгких, чтобы при очередных проблемах дышать было легче, не впитывая горьковатый табак разочарования, – Но мне нравится эта мысль. Спасибо. 

Пиастри молчит, выдерживая требуемую паузу для того, чтобы детальнее обдумать происходящий хаос в голове, способной расколоться вдребезги в любую секунду.

– Думаю, в последнее время я тоже часто цепляюсь за негативное.

Мысль не должна была звучать как перетягивание одеяла на себя - Оскар здесь, чтобы утешать в своих словах загнанного в угол или выслушать сотню невысказанного в микрофоны конференций, чтобы разделить протяжное молчание душащей всеми руками трассы.

– Ты - профессионал в сокрытии подобных вещей.

– Увы, - парень тяжело вздыхает - и с этим выдохом в нём меркнет последняя надежда на самого себя, – Правда, это не значит, что я ничего не испытываю по этому поводу. Плата за ясность ума. 

– Я же не веду себя так обычно, Оскар — Джордж словно снова привязывается к маске уверенного холода, за горло руками обхватывая свою стабильность, не оставляя ей и шанса на побег, – Я тоже могу сохранять спокойствие, контролировать эмоции. 

– Я знаю. Однако сейчас ты выплёскиваешь всё разочарование, что копилось. Ты слишком верен своей команде - потому и не допускаешь мысли, что они могут делать тебе больно. 

– Но они могут. 

– И ещё как, — Пиастри активно кивает — Но ты всё ещё предан. Не только команде, вообще всему делу. И это по-настоящему заслуживает похвалы. Всё, что ты делаешь. 

Джорджу следует только посмотреть, какой энтузиазм просыпается в Оскаре, стоит ему лишь бросить слово невзначай о себе, так он уже рассыпается от огромного желания кожи к коже, кисти рук и переплетенных пальцев вместе - чтобы пульс слышать, кровь по венам, держать рядом с сердцем и не сметь отпускать. За такую ребяческую искренность было бы славно сжечь этот город, оставляя пепел и ускользающие воспоминания.

– Сейчас такой период. Каждый из нас это пережил и переживёт ещё не раз, — австралиец усаживается поудобнее, смотря вперёд и из тени своего места рассматривая трассу, пит-лейн, устремив взгляд в абсолютную даль, пытаясь прийти к результату, рационализировать все человеческие ощущения в одно, словно приходить к Джорджу без определённого результата было сравнимо с убийством, — Главное не сломаться до конца.

– В наших реалиях это кажется почти невозможным. Они специально выжимают больше требуемого. 

– Это ты так думаешь, что невозможно. Но я считаю, что ты гораздо сильнее, чем можешь себе представить. 

Британец разрешает себе прикосновение - костяшками пальцев проходясь по чужому запястью, проверяя, имеет ли он право на полноценное действие. Ему повезло, что Оскар совсем не возражает всему, что имело в себе шестьдесят третий номер, британский акцент и голубые глаза, а иметь что-то против кончиков его пальцев - преступление вселенского масштаба, за которое он бы сам себя и казнил при удобном случае, поэтому переплетает свои с чужими в замок, отпускать не собирается, доказывает преданность и веру не только словами, но и действиями.

– Тогда, я хочу такую же машину. И пару поулов. Пока что - ничего более.

Оскар позволяет себе самую искреннюю улыбку, за которую можно было бы прорваться с конца стартовой решётки до первых позиций, идти бок о бок, лишь бы увидеть снова — потому что Джорджу проиграть не стыдно: стыдно не стоять с ним рядом на подиуме, не разделять счастье высоких очков и поднятия позиций в таблице чемпионства. Пиастри верил в свои силы всегда, но с условиями, медленно обтягивающими его шею петлёй, мышление возвращалось в чёрно-белое русло, а собственная гоночная карьера казалась петляющей на месте машиной, потому и счастье чужое разделять было гораздо проще.

– Хорошее начало. Стабильность - всегда лучше, чем праздное непостоянство.

Расселл ухмыляется, потому что понимает, на кого ссылается Пиастри вскользь: разобрать не может только к какому именно из кудрявых напарников это относится - глупо ли предполагать, что к ним двоим? Ни разу.

– Сохрани свою решимость, Расселл. Из отчаяния можно создать себе мотивацию, черпать силы, хоть и отчаянные люди - такие сумасшедшие, если быть честным.

– Значит, по твоим словам, мы уже давно сошли с ума?

Оскар смотрит прямо в чужие глаза, усмехаясь, совсем не смущённый таким прямым вопросом - цель на сегодня выполнена: сделать день Джорджа хотя бы чуточку краше и не дать утонуть в затяжном отчаянии. Размышляя в романтизации происходящих событий, действительно можно подумать, что от трезвости ума до сумасшествия их разделяет пару шагов, на которые подталкивают собственные команды, товарищи, стоящие рядом везде.

– Мне бы не пришлось искать тебя здесь, если бы ты был в полном порядке.

Джордж не продолжает мелкую словесную перепалку, в собственных мыслях поднимая руки над головой и позволяя себя обезоружить - Оскар не наведёт дуло пистолета к сердцу, только в висок, потому что сначала он заставит спятить мозг, а от него и всё ненавистно-побочное, и спятить в его понятии было привести в чувство, поставить на путь истинный, а потом в конце может и заставить расплатиться влечением, никогда много не попросит.

– Я рад, что ты в итоге пришёл.

Австралиец, собиравшийся направиться обратно к едкому оранжевому недоразумению, звавшему себя его командой, и утонуть в миллионах конференций и интервью, останавливается как на полуслове - незаконченном, поднимается с места, сразу оборачиваясь в сторону говорящего.

– Куда же я денусь, Джордж?

Буднично. Расселл думает, что ему нравится Оскар, разговаривающий с ним в таком обычном тоне, как будто этот вопрос звучит каждое утро за совместной чисткой зубов наравне с вопросом о предстоящих делах. Его нельзя не взять за руку, не притянуть к себе обратно, заставляя встать меж ног - теперь не выбраться из хватки, да и протесты не помогли бы. Он дёргает за яркую кепку, прямо за козырёк, где подушечками пальцев ощущается аккуратно высеченное нитками число «81», без лишних возражений бесцеремонно стягивая её с чужой макушки.

– Если есть возможность, то никуда не девайся.

Кареглазый не отвечает, но оставляет реакцию слишком заметной - наклоняется, и пока накрывает чужие губы своими, бесстыдно улыбается, обнимает шею руками, развлекаясь до тех пор, пока обвивающий его поясницу не тянет ещё ближе, заставляя увлечься только своей персоной и ничем более: быстрое смещение фокуса внимания на себя, что даёт забыть об окружающем мире на несколько мгновений. О вечной спешке, постоянных перелётах и невезении в деле всей своей жизни - просит расценивать как молитву о хороших моментах, которые можно разделить вместе.

Джордж Расселл искренне считает, что его первая настоящая победа случилась в тот миг, когда он повстречал свой компас – Оскара Пиастри – впервые. И этой победой он будет гордиться до конца.