когда зацветает черёмуха.

дождь стекал по окну тонкими, кривыми полосами. казалось, что небо истекает искренностью, побуждая и людей становиться честнее.

день ощущался томным и густым — низкое весеннее небо словно желало укутать сознание самыми бездонными и вязкими облаками. тихий стук капель по стеклу навивал сонливость и смутное желание никогда не вставать с постели.

в академии был выходной, поэтому люмьер прохлаждался и смаковал ленивое беззаботство в комнате готье, растянувшись на его кровати привычной наглостью. готье ощущал его присутствие кожей, пока делал вид, что пытается повторять учебный материал.

формулы не лезли в голову, сознание проигрывало борьбу с тёплым дождливым днём, вынуждая смотреть больше не в учебники, а на красивый силуэт, что-то бездумно мурлыкающий себе под нос и выискивающий на потолке шероховатости рассосредоточенным взглядом.

они не планировали этого — просто атмосфера дня толкала на чуть более искренние поступки. откупоривала честность, обнажала истинные мотивы. готье пропустил момент, когда материалы остались одиноко лежать на столе, а матрас рядом с люмьером чуть прогнулся под его весом.

люмьер перевёл на него спокойный, отчего-то нежный взгляд, словно догадывался о том, что случится, но оставлял готье право вести в этой партии.

готье попросил сам. искренне, честно, сгорая нежным румянцем и дрожа пушистыми ресницами.

готье сделал это красиво. никаких громких слов, излишней грязи и пошлости, ненужной уверенности в том, в чём он не был уверен.

его шёпот выласкал люмьеру слух. короткое, тихое, смущённое, сладкое:

— я хочу тебя.

люмьер почти потерял голову, растерял ровный пульс и спокойное дыхание. переспрашивать о том, уверен ли он, показалось кощунством.

люмьер лишь тихо кивнул, скользнул взглядом по взволновано обкусанным губам, и готье потянулся за поцелуем первым. они уже целовались раньше — много, долго, вкусно, но в тот момент люмьеру показалось, что на его языке распускается вишня — так нежно и трепетно готье отвечал на его прикосновения, позволяя углубить поцелуй.

виной тому была вязкость дождливого дня, невинная покорность принца или слишком мягкие простыни на постели, люмьер сказать не мог, но, когда он мягким, волнительным движением скользнул ладонью под его поясницу, а после уложил спиной на перины, он мог поклясться — готье растёкся под ним тёплой магмой, принимая каждое лёгкое прикосновения как молитву.

люмьер не знал, как мог спокойно оголять чью-то кожу в прошлом. каждый дюйм наготы готье лишал его рассудка, вынуждал терять всякую волю и оставлять метки. не вопиющие и грязные засосы, нет, то были легчайшие, едва достойно ощутимые поцелуи, но готье запоминал и реагировал на каждый, и люмьеру хотелось сойти с ума от того, каким отзывчивым тот был на самые невинные касания.

смущение готье плавилось о медленно нарастающее желание. это не было резким, не было громким — воздух грелся от частого дыхания, взгляды туманились предвкушением, но никто не спешил. они давали этому случиться естественно, проживая каждое мгновение как благословение.

когда люмьер представлял их в своих мыслях, ему всегда виделось, что он очерняет готье, но тогда, скользя пальцами по его подрагивающим в волнении молочным бёдрам, люмьер чувствовал — готье расцветает. как самый бережно взращённый цветок, ухитрившийся в одиночку пережить зиму, а теперь тающий от заботы тёплых рук.

от приоткрытого окна потянуло черёмухой, когда готье подарил ему первый тихий стон. люмьер поклялся, что сохранит этот день в памяти, как стартовую точку существования вселенной.

готье не боялся смотреть ему в глаза, и люмьер чувствовал, как это простое действие чарует его, замедляет, вынуждая быть чутким и ласковым. отзывчивость готье можно было воспевать поэзией викторианской эпохи.

это не было сексом — это было откровение.

вязкое, тягучее, оседающее на кончиках пальцах, застревающее под кадыком сдавленными звуками, проникающее в каждый нерв, каждый миллиметр кожи.

люмьер обещал быть с ним ласковым — и он был. готье плавило жидкой ртутью по простыням от того как осторожно, почти боголепно люмьер касался его.

от первого пальца готье трогательно зажмурился, на втором выгнулся в позвоночнике. его горло разматывалось на шёлковые нити от едва слышных звуков. люмьер мимолётно думал, что хотел бы собрать из них симфонию для арфы.

к моменту, когда люмьер остался без одежды, готье растерял остатки волнения и бесстрашно протянул к нему руки, словно приглашая. люмьер нырнул в его объятия, будто в амриту, и они вплелись в друг друга, как перегретые солнцем змеи.

готье жмурился и кусал губы, стараясь подавить голос и казаться незнамо кем, и всё, что люмьер мог — попросить его не играть. готье был дьявольски покорным и тут же сорвался на глухой гортанный звук, когда люмьер оказался внутри полностью.

едва ли это было умышленно, но это в любом случае было неизбежно — люмьер начал терять контроль. куда неожиданнее оказалось то, что готье и не просил иного: гнясь в позвонках от его касаний, медово выдыхая на каждое его движение, цепляясь тонкими пальцами за его сильные плечи — готье не просил. он брал: жадно, без остатка, пропуская сквозь себя каждый вдох, каждое скольжение кожи о кожу, тёмные от желания взгляды.

готье был бездной, в которую люмьеру было совсем не страшно упасть — и он падал.

кожа готье была солёной под губами от испарины, но люмьеру всё чудился сахар на языке. по сплетённым телам то и дело пробегался едва ощутимый дождливый ветер, заставляя вязнуть друг в друге сильнее. комната нещадно пропахла черёмухой и близостью.

готье, всё мурлыкавший ему на ухо, вдруг замер, впервые за день обрастая напряжением в натянувшихся мышцах, выгнулся до хруста, и люмьер сцеловал его откровенный стон, чувствуя, как затягивается сахарной ватой и его собственное сознание.

люмьеру не хотелось делать это хоть на малую часть пошлым, но когда он осознал себя, на языке уже горчило, а готье, пока что не вернувшийся из прибойных волн оргазма, следил за ним туманным, но очарованным взглядом. люмьер позволил себе слабость, скользнув языком по его животу ещё раз, остатки стёр полотенцем, за которым пришлось уползать в ванную, перед этим оставив поцелуй под хрупкой коленной чашечкой.

готье ничего не сказал, но вплёлся в его объятия по собственной инициативе, обвив за плечи руками и упокоив пустую от мыслей голову на его плече. люмьер ощутил, как что-то в нём дрожит — похожее на капли росы на паутине — и обнял его в ответ. от медленно засыпающего, разнеженного готье тянуло эфемерным запахом распустившейся вишни.

это не было сексом — это было исповедью. клятвой. присягой.

люмьер мягко накинул на них лёгкую простыню, сохраняя вязкое тепло, вдохнул глубже и блаженно прикрыл глаза, отчего-то ощущая себя всесильным.

дождь всё стекал по окну тонкими полосами. казалось, что небо истекает искренностью, и люди тоже становились честнее.

готье мирно сопел на его плече, обнажённый не телом, но сутью. люмьер тихо дышал, чувствуя, что наконец нашёл своё пристанище.

комната пропахла цветущей за окнами черёмухой.