Когда-то я был человеком. История интернет-зависимости. часть 1.

Когда-то я был человеком. История интернет-зависимости. часть 1.

Эндрю Салливан

Эндрю Салливан – писатель, блогер и бывший главный редактор The New Republic – написал для журнала New York о мире, в который погружают нас современные технологии. Прочитав эту статью, один из наших редакторов удалил со своего айфона инстаграм, твиттер и часть мессенджеров. Эссе Салливана не оставит равнодушными и вас. Если, конечно, вы справитесь с бесконечным потоком информационных раздражителей и дочитаете текст до конца.

Я сидел в большом зале для медитаций, расположенном в перестроенном доме послушников в центральном Массачусетсе. Стоявшая в передней части комнаты женщина подняла корзину, приглашая всех сложить в нее свои телефоны. Своим сияющим взором она напоминала священника с блюдом для пожертвований. Повинуясь приглашению, я залез в карман и достал оттуда айфон, а потом подошел к ней, чтобы сдать свое маленькое устройство. Уже на пути обратно к своему стулу я почувствовал панику. Если бы не взгляды окружающих, устремленные на меня, я бы, вероятно, развернулся на месте и немедленно попросил вернуть мне мой телефон. Но я не сделал этого. Я знал, зачем я здесь.

За год до этого, как и многие люди с зависимостью, я почувствовал, что в моей жизни грядет кризис. В течение полутора десятков лет я был одержим Всемирной паутиной, публикуя по нескольку постов в день, семь дней в неделю, и со временем создав редакцию, которая в пиковые часы каждые 20 минут прочесывала интернет в поисках нового и интересного. Каждое утро начиналось с полного погружения в поток интернет-сознания и новостей, от сайта к сайту, от твита к твиту, от экстренного сообщения до лучшего анализа произошедшего, постоянного сканирования бесчисленных картинок и видео, чтобы не упустить из виду многочисленные рождавшиеся мемы. Каждый день я выжимал из себя то наблюдение, то аргумент, а то и шутку про то, что только что произошло или происходит. Временами я проводил целые недели, маниакально выуживая каждую мельчайшую крупицу информации о разворачивающейся истории, чтобы создать из собранного рассказ в реальном времени. Я находился в нескончаемом диалоге с читателями, которые придирались, хвалили, осуждали и исправляли меня. Мой мозг никогда не был столь настойчиво и публично занят столь многими темами, как в этот длинный отрезок времени.

Другими словами, я был одним из пионеров явления, которое сейчас назвали бы жизнью-в-онлайне. По мере того как шли годы, я стал осознавать, что более не одинок. В скором времени фейсбук одарил каждого эквивалентом собственного блога со своей собственной аудиторией. Все больше людей заводили себе смартфоны – и немедленно погружались в поток лихорадочного контента, продираясь через него так же неустанно, как это когда-то делал я. Твиттер превратился в платформу для молниеносной публикации микромыслей. Пользователи были не меньше меня зависимы от обратной связи – и даже более плодовиты. А затем нас как дождем накрыло приложениями, которые заполнили собой остатки нашего свободного времени. Эта виртуальная жизнь без остановки, в состоянии постоянного обновления стала повсеместной. Я помню, как в 2007 году решил поднять планку и обновлять свой блог каждые полчаса. В глазах моего редактора читалось, что он считает меня сумасшедшим. Но сегодня это сумасшествие превратилось в банальность – и когда-то невообразимая скорость профессионального блогера стала дефолтным состоянием для всех.

Я помню, как раньше шутил, что если интернет убивает, то я узнаю об этом первым. Прошло несколько лет, и шутка уже не казалась такой смешной. В последний год моей жизни блогера здоровье стало всерьез подводить меня. За 12 месяцев я пережил четыре бронхиальные инфекции, и справиться с ними было все труднее. Отпуск, если и случался, был всего лишь возможностью выспаться. Во сне я видел отрывки кода, используемого мною каждый день для обновления сайта. По мере того как я все больше времени проводил в онлайне, дружеские отношения с другими людьми атрофировались. Выписывая мне очередной курс антибиотиков, мой врач поинтересовался: «Ты реально не умер от ВИЧ, чтобы умереть от интернета?»

Но постоянное онлайн-присутствие имело свои бонусы: ежедневная аудитория из ста тысяч человек, медийный бизнес, который даже приносил доход, постоянный поток информации, которая раздражала, просвещала или бесила меня, уютная ниша в мозговом центре разворачивающегося глобального разговора и способ измерения успеха с помощью данных – все это было похоже на непрерывную допаминовую ванну для писательского эго. Если уж эпоха интернета требует от писателя переродиться, успокаивал я себя, то, по крайней мере, я тут на шаг впереди всех. Проблема была в том, что мне не удавалось переродиться как человеку.

Я попытался читать книги, но оказалось, что этот навык утерян. Стоило прочитать пару страниц, и меня так и подмывало броситься к клавиатуре. Я решил попробовать медитировать, но попытки успокоить свой ум были безуспешны. Мне удалось войти в стабильный режим тренировок, и это был мой единственный отдых на час в день. Но каждый день, что я существовал в этом вездесущем виртуальном мире, онлайн-шумиха становилась все громче и громче. Хотя ежедневно я проводил долгие часы в одиночестве и молчании перед своим лэптопом, я ощущал себя внутри неотвязной неблагозвучной давки из слов и образов, звуков и идей, эмоций и тирад – в этакой аэродинамической трубе оглушающего убийственного шума. И я начал опасаться, что этот новый образ жизни стал превращаться в образ нежизни.

В последние месяцы я стал осознавать, что, как и большинство людей с зависимостью, я пребывал в состоянии отрицания. Я издавна относился к своей жизни онлайн как к приложению к своей реальной жизни, считая ее неким аксессуаром. Да, я проводил множество часов, коммуницируя с другими людьми как бесплотный голос, но моя реальная жизнь и мое тело по-прежнему были здесь. По мере того как состояние здоровья и уровень благополучия стали ухудшаться, я осознал, что невозможно иметь две жизни одновременно. Нужно было выбирать. Каждый час, проведенный онлайн, не был прожит в физическом мире. Каждую минуту, что я был поглощен виртуальным взаимодействием, я не был частью человеческого общения. Каждая секунда, посвященная каким-то пустякам, была секунда, не потраченная на рефлексию, спокойствие или чувство. «Многозадачность» была миражом. Это была игра с нулевой суммой. Я либо существовал как онлайн-голос, либо я жил как человек в мире, который издавна населяют люди.

И тогда, после 15 лет онлайн, я решил пожить в реальности.


От Библии – к Тиндеру

С изобретением печатного станка каждая новая революция в сфере информационных технологий вызывала катастрофические страхи. От паники, вызванной страхом, что доступ к переведенной на английский язык Библии уничтожит правоверное христианство, и до отвращения, которое в 1950-х годах вызывал новый варварский носитель, телевидение, духовные критики стонали и вопили на каждом шагу. Каждый сдвиг представлял собой очередное дробление внимания – продолжаясь до ранее непредставимого калейдоскопа кабельного телевидения в конце XX века и современных нам бесконечных и бесконечно множащихся пространств Всемирной паутины. И, однако же, обществу всегда удавалось адаптироваться и приспособиться, без очевидного для себя вреда и с некоторым более-чем-очевидным прогрессом. Так что, возможно, называть эту новую эпоху всеобщего забытья новой антиутопией слишком просто.

Но надо признать, что происходящее сегодня являет собой огромный скачок по сравнению с совсем недавним прошлым. Данные потрясают. Каждую минуту пользователи YouTube загружают на сайт еще 400 часов видеоконтента, а пользователи тиндера пролистывают более миллиона фотографий. Каждый день пользователи фейсбука оставляют миллиарды лайков. Объем публикуемой онлайн-изданиями информации вырос в геометрической прогрессии, статьи строчат как из пулемета, и каждые несколько минут в новостях появляются новые подробности. Блоги, лента фейсбука, аккаунт в тамблере, твиты и пропагандистские каналы видоизменяют, одалживают и закручивают всю эту информацию по-новому.

Мы впитываем этот «контент» (как теперь называют тексты, видео и фотографии), но не через журнал или газету, и не через отложенный в закладках любимый сайт, и не через акт активного выбора, что прочесть или посмотреть. Вместо этого нас ведут к этим крупицам информации через несметное число крошечных, индивидуально подобранных к нашим интересам помех в социальных сетях. Не льстите себе, полагая, что контролируете то, на какие из соблазнительных заголовков вы кликаете. Технологи Кремниевой долины и их постоянно совершенствующиеся алгоритмы нашли форму приманки, заставляющей вас прыгать как безмозглый пескарь. Никогда еще ни у одной информационной технологии не было столь глубокого знания своих потребителей – или столь продвинутой способности регулировать их синапсы, чтобы удерживать их в состоянии вовлеченности.

И эта вовлеченность никогда не заканчивается. Еще совсем недавно брожение по Сети хотя и вызывало привыкание, но было стационарным действием. Сидя за рабочим столом или дома с ноутбуком, вы проваливались в кроличью нору ссылок и выныривали минуты (или часы) спустя, чтобы вновь столкнуться с действительностью. Но смартфон сделал кроличью дыру портативной, и теперь мы можем проваливаться в нее где угодно, в любое время, что бы мы еще ни делали. Вскоре информация проникла в каждый момент нашей жизни.

И это произошло с ошеломительной скоростью. Мы практически забыли, что десять лет назад смартфонов просто не существовало и что всего лишь в 2011 году ими владела лишь треть американцев. Сегодня смартфоны есть почти у двух третей населения страны, а если посмотреть только на молодежь, уровень проникновения составляет 85%. В прошлом году 46% американцев сделали в ходе опроса агентства Pew простое, но поразительное заявление: они не могут прожить без смартфона. Меньше чем за десятилетие это приспособление превратилось из доселе неизвестного в незаменимое. Места, где раньше было невозможно оставаться на связи – самолет, метро, дикая природа, – уже сейчас можно пересчитать по пальцам, и их число стремительно уменьшается. Сегодня даже туристические рюкзаки оснащены батарейкой для зарядки смартфонов. Возможно, что единственное оставшееся «безопасное место» – это душ.

Скажете, я преувеличиваю? Небольшое, но подробное исследование 2015 года, проведенное среди молодежи, обнаружило, что его участники используют свои телефоны пять часов в день, обращаясь к ним до 85 раз. Большинство из этих обращений были менее чем на 30 секунд, но в сумме они дают длительное время. Не менее показательным был тот факт, что пользователи не осознавали, насколько сильна их зависимость. Они думали, что хватаются за телефон в два раза реже, чем на самом деле. В любом случае, осознают они это или нет, молодые люди проводят треть того времени, что не спят, уставившись в экран смартфона.

Конечно, эти помехи зачастую приносят нам удовольствие, так как вызваны нашими друзьями. Мы получаем сигналы, которые, как нам кажется, связаны с людьми, которых мы знаем (или думаем, что знаем), – и в этом гениальность социальных сетей. С самого начала нашей эволюции люди чрезвычайно любили сплетни, что некоторые из ученых связывают с необходимостью быть в курсе новостей друзей и близких по мере расширения наших социальных сетей. Мы подсели на информацию так же охотно, как на сахар. Дайте нам доступ к сплетням так же, как современность дала нам доступ к сахару, и у нас появляется неконтролируемый позыв к излишествам. Из недавней статьи в журнале Atlantic мы узнали, что число снэпов, которыми обмениваются между собой подростки в снэпчате, составляет от 10 до 400 тысяч. По мере накопления снэпов у пользователя появляется видимый всем рейтинг, дарующий ауру популярности и высокий социальный статус. Как подтвердит вам любой эволюционный психолог, подобная ситуация пагубна. Получая постоянный поток информации и источник новостей и сплетен друг о друге через социальные сети, мы практически беспомощны.

Просто оглянитесь вокруг – на людей, склонившихся над своими телефонами, когда они идут по улице, ведут свою машину, выгуливают собак или играют со своими детьми. Посмотрите на себя со стороны в очереди за кофе, или во время короткого перерыва на работе, или за рулем, или даже в тот момент, когда отправляетесь в туалет. Посетите аэропорт, и вы увидите море опущенных голов и тусклых взоров. Раньше мы смотрели вверх и вокруг, а теперь постоянно смотрим вниз.

Если бы инопланетяне побывали в Америке пять лет назад, а потом вернулись в этом году, разве это не бросилось бы им в глаза? Разве они не увидели бы, что у этих существ появилась новая странная привычка – и что, куда не оглянись, они стали ее рабами?


Внезапно – тишина

Я приехал в центр медитаций спустя несколько месяцев после того, как забросил интернет, прервав свою онлайн-жизнь и медийную карьеру. Я решил, что время, проведенное здесь, станет периодом окончательной детоксикации, и я не ошибся. После нескольких часов молчания я все ждал какой-то помехи, оживления, способного привлечь мое внимание, но ничего не происходило. Тишина становилась все глубже, превращаясь в обволакивающее состояние по умолчанию. В центре медитации никто не разговаривал. Никто даже не смотрел друг другу в глаза – некоторые буддисты называют это «благородным молчанием». День был расписан по минутам, так что мы проводили почти все время в молчаливой медитации с закрытыми глазами или в медленном медитативном движении по обозначенным в лесу тропинкам или за коллективным, но молчаливым приемом пищи. За десять дней единственной услышанной мной речью были слова учителя в ходе трех наших встреч, две инструкции по медитации и ежевечерние лекции об осознанности.

Предыдущие девять месяцев я занимался тем, что доводил свою практику медитации до совершенства, но в этой группе я был новичком и туристом. (Все окружающие меня люди принимали участие в шестинедельных или трехмесячных курсах медитации.) Тишина, как вскоре стало очевидно, была неотъемлемой частью жизни этих людей – и меня завораживала простота их движений, открытые выражения их лиц, то, как они будто скользили, а не шли. Что они переживали, если не сумасшедшую скуку?

И каким образом, будучи окружен ими каждый день, я чувствовал, что спокойствие лишь усиливается? Обычно, если добавить людей в помещение, уровень шума вырастает. Здесь же тишина, казалось, суммировалась. Будучи привязан к своему телефону, я так долго жил в сопровождении вербального и визуального шума, под бесконечной бомбардировкой слов и образов, – и, однако же, я ощущал себя изолированным. Среди этих же созерцателей я находился в одиночестве, в молчании и темноте и все же ощущал себя с ними почти единым целым. Мое дыхание замедлилось. Мой мозг успокоился. Я стал гораздо лучше чувствовать свое тело. Я чувствовал, как оно переваривает пищу и принюхивается, как оно чешется и пульсирует. Как будто мой мозг двигался от абстрактного и далекого к осязаемому и близкому.

Меня начали интересовать вещи, которых я раньше просто не замечал. На второй день, во время медитативной прогулки по лесу, я начал замечать не только особенный свет осеннего солнца через листву, но и разноцветную мозаику опавших листьев, текстуру лишайника на древесной коре, то, как корни деревьев прорастали через старые каменные стены. Моим первым побуждением было схватить телефон и сфотографировать увиденное, но карман мой был пуст, и поэтому я начал просто смотреть вокруг. В какой-то момент я потерялся, и мне пришлось сориентироваться на местности, чтобы найти дорогу назад. Впервые за много лет я услышал, как поют птицы. Конечно, я всегда слышал, как они поют, но я так давно их не слушал.

Моя цель состояла в том, чтобы удержать мои мысли в узде. «Запомни, – сказал мне мой друг и медитирующий атеист Сэм Гаррис, напутствуя, – если ты страдаешь, значит, ты думаешь». Я не стремился заставить свой растерянный ум замолчать, я хотел лишь познакомить его с состоянием покоя, с перспективой, с «пустыми» пространствами, где ум и душа могут пополнить свои силы и которые были мне когда-то известны.

Прошло немного времени, и мир «новостей» и бушующих предвыборных дебатов исчез из моего сознания. На ум мне пришел похожий на транс документальный фильм, увиденный много лет назад. Это была лента Филипа Грёнинга «Великое безмолвие», повествующая о древнем картезианском монастыре, затерянном в Альпийских горах, и ордене монахов, принесших обет молчания. В одной из сцен фильма мы видим послушника, ухаживающего за садом. Неспешно двигаясь от одной задачи к другой, он похож на человека из другого измерения. Он идет от грядки к грядке, но по нему не скажешь, что он сосредоточен на том, чтобы куда-то добраться. Кажется, что он плывет или внимательно скользит от одной точки к другой.

Мне казалось, что этому послушнику удалось убежать от того, что мы, современные люди, понимаем под временем. В его действиях не было никакой гонки со временем, никакого страха потратить время зря, никакой попытки избежать монотонности, которая вызывает у большинства из нас отвращение. И, наблюдая за движущимися вокруг меня коллегами по медитации, чьи глаза были открыты, но недоступны мне, я и сам почувствовал замедление тикающих часов и снижение скорости жизни, благодаря которой все мы, современные люди, будто бежим до самой смерти по беговой дорожке. Я почувствовал отголосок свободы, известной раньше всем людям, которую наша культура, похоже, настроена без оглядки забыть.

via

Продолжение