клубника в октябре.
Винсент д'АртуаДжером не любил кладбища.
Джером не любил холод могильных камней, которые, кажется, невозможно согреть, даже если сидеть на них часами или поднести горящую свечу.
Джером не любил лица, смотрящие с плит на него отовсюду, создавая ощущение, будто следят, следят именно за ним, водя глазами, еще немного – вылезут из-под земли и утащат к себе. А может просто на ближайшем зомби-апокалипсисе первым делом найдут его.
Джером не любил вечно завывающий ветер – чем больше шагов вглубь кладбища, тем он становится громче, холоднее, подталкивал в спину, но не назад, к выходу, а все дальше, будто там, в самом дальнем конце, ждет нечто, которое забирает живые души с собой, навечно приковывая их к этому месту.
Джером не любил засохшие цветы, постные лица других людей, заросшие травой могилки. Не любил находить камни с детским возрастом, выгравированным на них, безликие кресты, небрежно разрытую землю на том месте, где раньше, возможно, покоился кто-то. Не любил себя за то, что каждый раз не хотел сюда идти.
И просто ненавидел видеть могилу с именем и фамилией Эдварда Лоу.
У Джерома больше не было причин приходить на это кладбище – только Эдвард и Райли. Ему не нравилось видеть, что вокруг них свободного места хватает на еще пару могил, но он надеялся, что умрет раньше всех, кто еще вообще способен умереть, чтобы оказаться рядом с Эдвардом и не бывать больше ни на чьих похоронах.
Каждый раз после этих мыслей Джерому казалось, что Эдвард вырастает позади него и дает ласкового подзатыльника. Почти чувствовал эту слабую, секундную боль, но когда оборачивался – никого не замечал. И тогда выработал себе идеальную тактику – не смотреть.
Тогда Эдвард начинает говорить.
Джером скучал даже по тому, как его ругают за глупости.
Принимал, когда голос Эдварда в голове говорил, что глупые мысли – прерогатива Скэриэла, а ему, Джерому, стоит оставаться здравомыслящим звеном в их команде, потому что иначе под землей окажутся они вдвоем. Принимал печальные, тихие слова о том, что невероятно хотел бы быть рядом сейчас, даже если бы ради этого пришлось пожертвовать вечностью. «Да какая тут вечность, Джером, сплошная ерунда. Я бы увиделся в последний раз с вами и ушел в забытие. Все равно человек полностью исчезает лишь тогда, когда его забывают все живые», — Эдвард говорил, а Джером думал, что его главная причина жить – Скэриэл. А на втором месте – Эдвард. Желание быть тем, кто помнит его до самого последнего момента. Кто передаст воспоминания кому-нибудь вперед, через года. Он не знает, кому, но, быть может, однажды, когда весь мир сгорит, он подберет себе маленького ребенка, невероятно похожего на Скэриэла глазами и душой, будет заботиться о нем больше, чем о себе, и расскажет долгую-долгую сказку. Про доброго дядю Эдварда, непоседливого принца Скэриэла и про самого себя. В этой сказке Скэриэл отказывался есть кашу, разбрасывал носки и целовал Джерома. А Джером доедал кашу, поднимал носки и обнимал Скэриэла. А добрый дядя Эдвард обнимал их обоих и не ругался никогда. Совершенно никогда.
Джером знал – стоит только ему позволить себе задуматься о том, что все это не по-настоящему, и наваждение исчезнет. Исчезнет и не вернется больше. Поэтому он не хотел думать. И никогда не думал.
Ему хотелось рассказывать Эдварду глупые сказки своего сочинения, потому что Эдвард слушал. Эдвард у него в голове помнил каждую из тех, что Джером рассказывал когда-либо, и безмерно из любил. Ему хотелось говорить с Эдвардом обо всем и ни о чем одновременно, потому что Эдвард слушал, даже если молчал. Даже если казалось, что он ушел. Все равно слушал и запоминал – а Джерому так было хоть немного легче.
Хотя бы на пару часов.
Джером не любил кладбища, но приходил туда каждый месяц. Клал на могильный камень новый искусственный венок, чтобы цветы никогда не завяли, пусть и знал – пройдет дай бог пара дней, и этот венок снесет ветром, или же его кто-нибудь украдет. Этого не предотвратить. Каждый месяц он тщательно протирал могильный камень от разводов, оставленных грязью и дождем, подметал территорию вокруг, выдирал сорняки и надеялся, что так Эдварду будет хорошо.
Что так он придет.
Как сейчас.
В руках, помимо уже привычного венка, купленного по дороге сюда, и сумки с принадлежностями для уборки, пластиковая коробка, наполненная клубникой. Не самая качественная, не закрывающаяся толком нормально и рискующая треснуть от неудачного порыва ветра, но Джером держал ее так аккуратно, что ей было в пору обидеться, что он не даёт выполнить ее прямое предназначение – сломаться в самый неподходящий момент.
Джером не знал, зачем она ему.
Он даже не задумался, увидев нагромождение этих пластиковых контейнеров совсем рядом с теми венками, которые покупал всегда. Хотелось спросить, а кто вообще в здоровом уме будет продавать клубнику за день до ноября, но он ведь сам обеспечил спрос прямо сейчас, купив ее, даже если самый минимальный.
Просто Эдвард упоминал когда-то, что любит клубнику, а Джером поставил коробку на могильную плиту и решил, что ей место там.
Просто тридцать первое октября – день, когда все мертвые становятся ближе к миру живых, чем им положено, и в глубине души хотелось верить, что Эдвард придет именно сюда. К Джерому и клубнике.
Здесь было привычно молчать, разговаривая лишь у себя в голове.
Джером сотню раз встречал посетителей соседних могил – сотню раз видел, как они плачут над камнями, как разговаривают с ними, касаются, рассказывают что-то, словно надеясь, что их услышат, и обещают прийти вновь. И только он сам знал, что с теми, кто мертв, не нужно говорить вслух. Достаточно думать о них, и они обязательно придут.
Джером думал. Он уже давно выплакал все возможные слезы, давно высказал все свои претензии небесам и больше не воевал с их бессердечной жестокостью. Теперь он молчал, но молча говорил больше, чем некоторые за много часов болтовни.
Думал «Я скучал». Думал «В этот раз пришел пораньше. Но Скэриэл рассказывал, что именно в этот день больше вероятность встретить души мертвых. Я надеялся увидеть тебя». Думал обо всем, что хотелось рассказать, но не говорил ничего – прислушивался и ждал. Ждал, пока на плечо привычно ляжет прохладная, но крепкая рука.
Эдвард всегда приходил, а сейчас почему-то казался особенно теплым.
«А можно оглянуться сейчас?»
«Не стоит, Джером. Я ведь в любом случае здесь, не правда ли?»
А Джерому хотелось.
Закрывая глаза, он представлял, что Эдвард сейчас рядом. Прямо вот тут, все такой же, каким Джером его запомнил, когда они виделись в последний раз. Точнее, нет... в последний раз у них дома. Так будет лучше. Шагает в поле зрения, поднимает взгляд на пробивающееся из-за деревьев солнце, ерошит Джерому волосы и садится напротив, опираясь спиной на могилу. Словно не его имя выгравировано там, на памятнике. Хотя, пожалуй, на именные памятники и позволено так расслабленно облокачиваться только тем, чье имя они носят.
Удручающе.
Но Эдвард в мыслях Джерома об этом не думал. В его мыслях Эдвард улыбался мягко, спокойно, как умел только он, протягивает руку и берет коробку, которая стояла теперь между ними. Открывает, рассматривая задумчиво, принюхивается и трогает – и Джером наблюдает за ним с интересом маленького ребенка, который подарил своему отцу криво сделанную открытку из бумаги, а теперь заглядывает ему в лицо, ожидая бурной реакции.
«Подумать только. Где ты нашел клубнику в ноябре?»
«Теоретически сейчас еще октябрь»
«Думаешь, это сильно меняет дело?»
Эдвард смеется, а Джером улыбается его смеху. И в кои-то веки чувствует себя спокойно.
«Ты говорил, что любишь клубнику. Я приду к тебе с ней хоть в декабре. Хоть в январе. Хоть в феврале»
Только улыбайся и не уходи.
«Вот как? Хорошо. Я верю. Только не забудь»
Голос Эдварда из воспоминаний сливается с мерным шумом ветра и деревьев. Мысли Джерома становятся чем-то ласковым, спутанным, сонным – он задумчиво перебирает травинки, которые сорвал здесь же, на земле, и пытается сплести их в небольшую косичку. Выходит мало что, зато руки занимает надолго.
У них были сотни тем для разговора, но все больше времени они проводили молча рядом, потому что с Эдвардом было комфортно даже молчать.
Скэриэл сходит с ума, Готье крутится вокруг Скэриэла и почему-то вокруг Джерома, а Джером думает о том, как бы завести парочку котят и поселиться в каком-нибудь уютном и тихом уголке.
Желательно со Скэриэлом. Желательно без бардака, что творится вокруг них, без чистокровных рядом, без тяжелых мыслей, без ебаных планов, которые, кажется, способны разрушить их жизнь.
Каждый раз, когда он думал об этом, Эдвард только вздыхал и хлопал его по плечу легонько.
Джером хотел бы, чтобы Эдвард был ему отцом.
Ладоней коснулись первые капли дождя, и Джером тут же добавил их в свои фантазии – а потом убрал и вернул на место солнце. Теплое, но не настолько яркое, чтобы било в глаза чересчур – идеальное, нежное тепло, под которым уютно было.
Уютно даже кислую клубнику на двоих есть из незнамо когда успевшей треснуть коробочки. Уютно все. Уютно быть рядом.
Эдвард никогда ничего особо не рассказывал – рассказывать было нечего, как говорил он. Джером принимал это – и правда, что интересного может быть в том мире? Да и все равно все рано или поздно там окажутся, а вот вернуться обратно в жизнь уже явно не выйдет...
Поэтому Джером хотел, чтобы Эдвард хотя бы немного чувствовал себя живым. Хотя бы иногда, хотя бы здесь, сейчас, пока они сидят рядом, поэтому он старался говорить даже о самых мелочах, только в моменте почему-то эти мелочи в голову приходить не хотели.
Поэтому и молчал. Чаще молчал.
«Прости»
«За что?»
«Нечего рассказать. Точнее, наверное много чего, но в голову ничего не идет»
«Не волнуйся. Я все равно слежу за вами оттуда»
Всегда, правда?
Джером любит кладбища лишь на те короткие часы, что встречается здесь с Эдвардом. Совсем немного сбегает от реальности и забывается в воспоминаниях. Иногда ведь можно,да?
Со спины кто-то стягивает с его головы капюшон ерошит волосы. Джером ощетинивается, как уличный кот, вздрагивает, напрягается моментально, распахивает глаза – Эдвард тут же пропадает, не успев попрощаться, как и солнце. Как и покой. Остался только неприятно моросящий дождь и так и не открытая коробка с клубникой рядом.
Дерьмо.
Джером оборачивается, собираясь было высказать все, но натыкается позади себя на Скэриэла. В темном плаще с капюшоном, скрывающим лицо, но Джером все равно его узнал. Может по глазам, слабо поблескивающим из полутьмы, которую образовал капюшон, может по рукам, а может потому что этот плащ покупал сам. Себе, но у них со Скэриэлом уже давно не было «твоего» и «моего»...
— Что ты тут забыл?
Ругаться на Скэриэла не выходило. Не хотелось. Не когда он переминается с ноги на ногу, прячет руки в карманах, а после аккуратно опускается рядом с Джеромом, на холодный камень. Медлит. Ежится. И прижимается к его боку. А Джером принимает – на автомате почти, кладет руку на талию и притягивает ближе.
Скэриэлу надо.
— То же, что и ты.
Оглядываясь на аккуратно выгравированные буквы на камне, Джером думал – и правда, это очевидно.
И правда, Эдвард их обоих ждал. Наверняка ждал, пусть и не сказал. Ты смотришь на нас прямо сейчас, правда ведь? Пожалуйста, не отводи глаз.
Скэриэлу неуютно – видно по нему сейчас. Джером давно выучил наизусть – у него бровь слегка подрагивает в такие моменты, руки всегда в карманах, чтобы пальцами не хрустеть, а прядка волос около уха почему-то начинает оттуда выбиваться, а не мирно лежать рядом с остальными волосами. Как это связано? Джером не знал. Но, протянув ладонь, мягко убрал ее на свое место. Прижался ближе, согревая. А Скэриэл перебрался на его колени и обнял.
Слишком нежный и уязвимый сейчас. Разве можно так...
— Где ты взял клубнику?
Голос отвлекает от мыслей о том, что Скэриэла хочется обнимать. Крепко обнимать, перебирать пряди волос, гладить по спине, исследовать кончиками пальцев каждый изгиб и...
Не то. Совсем не то.
— Купил там же, где венки беру. В одной подворотне.
— Думаешь, нормальная? Осенью-то...
— Не знаю. Но Эдвард то же самое сказал.
Скэриэл замирает. Тянется кончиками пальцев к коробке, чтобы открыть ее, но не берет. Только касается. Словно Эдвард оставил на ней свое тепло.
— Почему он не приходит ко мне?
В голосе почти детская, искренняя обида звучит – почему? Почему не приходит к нему, почему не слушает его, почему не хочет видеть? Почему его... теперь нет?
— А ты веришь, что он может прийти?
— Нет. Я думаю, он не хочет. И не захочет. И может быть правильно делает.
Джером не сдерживается – крепче обнимает, зарывается в волосы Скэриэлу, стянув с него капюшон, прижимает к своему плечу и чувствует, как за него хватаются в ответ, крепко, с нуждой, с желанием никогда не отпускать. Словно он единственная защита – господи, как бы ему хотелось быть для Скэриэла маленьким уютным уголком.
Хотелось, чтобы Скэриэл хоть иногда чувствовал себя действительно хорошо.
Интересно, такое можно попросить у небес?
— Он хочет.
— Что?
— Он хочет.
Джером тихо шептал, но повысил голос мягко. Погладил по волосам и оставил поцелуй нежный на виске. Как ему хотелось...
— Он тоже ждет тебя. Просто ты сам не веришь, что можешь его увидеть. Понимаешь?
Бледная фигура виднеется где-то на периферии зрения. Джером думал – как всегда лишь фантазии, но все же поднял глаза, а Эдвард и не подумал исчезать.
Эдвард с его особенной теплой улыбкой и спокойным взглядом. Эдвард с тем безграничным спокойствием, с которым он всегда возился с ними обоими. Эдвард, который потратил, быть может, свою единственную возможность спуститься сюда только ради них.
Может это и хорошо.
— На самом деле он прямо сейчас позади тебя. Не здесь, подальше. И он любит тебя. Он сам мне говорил, — нежно шепчет Джером, запрокидывая голову и подставляя ее каплям дождя.
Он снова придет в декабре. Или в январе. Или в феврале. Но Эдвард ведь дождаться сможет?