kilig

- Ах, Андре-е-ей! Андрей! Ох, Андрюша-а-а! Какой же ты!..

Маша ворочается сердито, утрамбовывает ужасно горячую подушку кулаками, одеяло путается в ногах, простыня сбивается и наматывается вокруг щиколоток. Гостиничная кровать узкая, короткая и скрипучая, стены картонные, в номере ужасно жарко, даже распахнутое окно не помогает, а тут ещё и вот это.

- Быстрее! Быстрее! Давай ещё! Ещё! Да, вот так!

За стеной слышна возня и ритмичный скрип пружин. Да еще девка эта громкая, что ж он там с ней делает такое, что она так верещит?!

Маша накрывается одеялом с головой, но навязчивые, громкие, ужасно стыдные звуки проникают даже сквозь слои ткани. Звук пружин учащается, он все громче, все ритмичнее, неизвестная за стенкой задыхается и уже почти визжит, а Маше невыносимо стыдно, так стыдно, будто она стоит и пялится прямо на них.

Черт бы побрал этого Князя. Черт бы побрал эту громкую девку. Черт бы побрал эти треклятые пружины!

Маша злится, зажмуривается, прижимает к ушам подушку.

- Наблюдал предметы, целовал ланиты, кидал подкидышей, боялся юношей, - напевает тихо. Голос идёт словно из унитаза, диафрагму сдавливает неловкое, неудобное положение, горло напрягается больше, чем нужно. - Закусывал пожаром, запивал наводнением, маленький принц возвращался до-мо-о-ой! Маленький принц возвраща-ался домой!

Отец говорил - настоящая девушка никогда не позволит мужчине так себя вести с собой. Она, мол, не игрушка, не шлюха с Лиговки за рупь двадцать, она должна себе знать цену и блюсти себя. Честь-де потерять гораздо хуже, чем совесть и даже жизнь. Странные какие-то у отца установки, устаревшие, да только воспитывали Машу гораздо жёстче и строже, чем Лешку, хоть он и младше неё. А Маша, конечно, бунтовала как могла - принципиально не носила юбок никуда, кроме школы, водилась исключительно с мальчишками, дралась, лазала по крышам гаражей и деревьям, и мама только головой качала, перевязывая разбитые в кровь коленки и локти.

Маше не объясняли толком, как вести себя с противоположным полом, как заводить отношения, в чем заключаются тонкости плотского взаимодействия, все сама узнавала - из книжек, из сопливых романов, из подслушанных случайно разговоров более опытных одноклассниц. Проклятые слова про честь вгрызались в виски раскаленным прутом, давление отца становилось совсем невыносимым, и из чувства протеста, Маша, не вытерпев прессинга, тут же честь эту самую и потеряла. И даже разочаровалась, потому что особенной разницы в себе и своём мироощущении не заметила.

Настоящей удачей было только то, что первым её мужчиной стал Шурик, лучший ее друг.

- Маха, отъебись, ну почему я-то?! - брыкался тогда до последнего Балунов. - Да тебе не надо это все! Кому и что ты хочешь доказать? А мне каково будет, ты не подумала, нет? Да я сам не умею!

- Шура! Мы будущие звезды! А где ты видел рок-звезду-девственницу?! Позорище! - сплюнула тогда Маша. - К тому же, другим я не доверяю. А тебе - доверяю. Сделаешь это для меня, Шур-Шура, пожалуйста? Как раз и научимся?

Шурик не сразу, но сдался, хотя, надо отдать ему должное, сопротивлялся до последнего. Он честно постарался сделать все, чтобы первый их обоюдный сексуальный опыт оказался минимально травматичен, и Машка была ему за это ужасно благодарна. Шурик всегда был рядом, все её глупые идеи поддерживал, да и тут не спасовал... хотя, не то что бы ей было с чем сравнивать.

Им тогда было по пятнадцать лет - все произошло как раз в то самое лето после девятого класса, перед тем, как они разошлись в разные учебные заведения.

А потом Маша поступила в реставрационное училище, и в первый же день её посадили за одну парту к Андрею Князеву, художнику-самоучке из Купчино.

И в этот день, кажется, все пошло по пизде.

×××

Девчонка под ним - самый сок. Ладная, спелая брюнетка, вся из себя округлая, грудастая, пухлогубая, и реакцию выдаёт ровно такую, какая от нее требуется. Ахает восхищенно, оплетает собой, губы подставляет, громко стонет, будто он ей небо в алмазах показывает. Мельтешит, гладит его руками, очень умело целует там, где нужно, выгибается, подставляется, раздвигает ноги, принимает в себя. И Андрей старается, честно старается - под алкоголем он вообще мало на что способен, по правде говоря - но девочка смотрит на него глазами, полными звёзд, и он честно делает все от него зависящее, чтобы и ей было хорошо.

- Андре-е-ей! - выдыхает девочка, и оргазм прошивает поясницу довольно неожиданной волной. Князю остаётся только удержаться на руках, чтобы не рухнуть и не придавить собой свою подружку. В этот момент он искренне благодарен ей... да за все, короче.

Девочка, надо сказать, просто прекрасная. Через какое-то время она сползает с кровати, закуривает, долго полоскается в душе. Выходит свежая и бодрая, мажет губами мимолетно по щеке, Андрей ловит её за руку, но она с мягким смешком высвобождается из его пальцев.

- Спасибо, красавчик, мне понравилось! - подмигивает она. - Будешь ещё в нашем городе, свистни! - она размашисто пишет телефонный номер на бумажке, оставляет её на прикроватной тумбочке и уходит, оставив после себя запах духов, и немного - сигарет.

Андрей провожает её улыбкой, и только потом понимает, что так и не спросил её имени.

А потом слышит, как за стеной тоскливо поёт женский голос - тоо самый, который он узнал бы и из тысячи.

- А ле-е-е-то прошло-о, наконец-то растаял сне-ег, - тянет голос тоскливо и напряжённо. - Наш доброво-ольный сне-ег!

Андрей машинально кидает взгляд за окно - в городе N. жаркая июльская ночь, густые синие сумерки обняли город. А Маха тянет и тянет, тихо так, тоскливо и больно, внутри Андрея что-то тренькает и дрожит, он прислоняется к стене поближе, чтобы уловить каждый идущий оттуда звук.

Впервые он увидел её в реставрационном училище. Высокую - да что там, высоченную! - девочку из хорошей семьи. Долговязую, как четырнадцатилетний пацан, все тело из острых выступов и углов, голенастую, как жеребенок, только-только вставший на свои подламывающиеся ножки. Андрей даже запомнил, что она была одета как приличная советская девочка - белая накрахмаленная блузка, юбка в складочку, высокие гольфы до колен. Мамина радость, папина гордость, да и только.

- Горшенева, Горшенева, - протянул тогда преподаватель, близоруко щурясь. - А садитесь-ка, милая, к Князеву. Вон туда, за четвертую парту.

Машка тогда неуклюже прошла к своему месту. Попыталась сесть, придерживая юбку, и тут же получила увесистый шлепок по заднице. Юрка-Петлюра на пятой парте присвистнул и мерзко загоготал.

Маша села. Пригладила юбку. Абсолютно спокойно развернулась - и её кулак впечатался точно Юрке в переносицу. Тот взвыл, закрывая лицо, и из-под его ладоней поползли струйки крови.

- Андрей Князев, - протянул ей руку тогда Андрюха, доселе оторопело молчавший. - Очень приятно! Маша, да?

Маша кивнула, пожала ему ладонь и застенчиво улыбнулась, демонстрируя сколотые передние зубы.

Недели две они сидели бок о бок, молча. Андрей иногда смотрел на свою соседку, Маша бездумно черкала в тетрадке конспекты, часто отлетала, глядя невидяще то в окно, то в собственные плывущие строчки. Рисовала, зачеркивала, снова что-то черкала, а с окончанием занятий подрывалась и поспешно уходила в сторону метро, ссутулившись и шаркая подошвами. Словно бы так и не научилась пользоваться ногами, влетала в углы. Андрей молчал, и Маша молчала. Да и что им было обсуждать?

Лёд между ними тронулся совершенно неожиданно.

- Андрей, - однажды услышал Князь от неё. - Дай списать лекцию, а? Я... не написала, короче.

Андрей протянул ей тетрадь, и Маша закопалась в неё, закусив губы. Вздрогнула вдруг, увидев донельзя похабную карикатуру на преподавателя, погладила рисунок пальцами - и вдруг рассмеялась на всю аудиторию, словно бы колокольчики рассыпала в высокой траве.

Они надолго задержались в путяге в тот день. Андрей показывал Маше свои рисунки, Маша демонстрировала свои. Говорили о литературе, об истории (Андрей впервые услышал Машкины выкладки про анархию, матриархат и равенство), потом долго и шумно спорили, а когда стрелка часов перевалила за восемь, Андрей помчался провожать Машу до Ржевки. До Купчино в итоге доехал совсем поздно, часть пути преодолел пешком, и всю дорогу улыбался как дурак, увидевший диво дивное.

- У меня дома ещё больше рисунков есть, самые лучшие на стену повесил, - сказал он Маше на следующее утро. - Если ты хочешь посмотреть...

Маша согласилась. Андрей честно не имел в виду ничего такого, но когда они вдвоём ехали на метро до Купчино, он вдруг поймал себя на мысли, что пригласил домой девочку. Настоящую, всамделишную девчонку - да от одной такой мысли можно было натурально улететь в космос, много ли надо в пубертатные и неловкие шестнадцать лет?

Дома тогда оказалась мама. Она окинула их внимательным взглядом, предложила чай, и пока чай готовился, Андрей с Машей прошмыгнули в комнату, смотреть рисунки. И наблюдая за тем, как смешная Машка по прозвищу Горшочек округляет глаза, как в этих огромных глазах горят звезды, как отражаются океаны, как Маша поворачивается и восхищенно говорит "Андрюха! Да это же офигенно, понимаешь, да?", Андрей почувствовал, что ему приходит беспощадный в своей неотвратимости пиздец. Сердце тяжело прыгнуло куда-то в район подбрюшья, язык закаменел и стал комом мокрой ваты, мир сузился в одну-единственную точку - движущуюся, хаотичную, изломанную, смешную, самую красивую на свете девчонку, несмотря на растрепанные волосы, обломанные зубки и бесконечную анархию в голове.

Когда Маша таки увидела его тексты, она привела его на репетиционную точку. Он познакомился с Шуриками, Шуриками-дуриками, как отрекомендовала их Машка. И тогда же увидел впервые, как Маша играет на гитаре и поёт, подбирая его текст на разные лады.

Андрей пялился на Машу все это время. Как дурак, как больной, зачарованно следил, как бегают по ладам эти тоненькие пальцы, как бормочут губы. Он даже не помнил, что чувствовал, да только в конце репетиции к нему подошёл Балу. Сам. Хлопнул по плечу, предложил сигарету. - Ох и пиздец тебе, Андрюха, ох и пизде-ец! - проговорил с жалостью. - Только имей в виду пожалуйста, что если обидишь ее, то мы с Поручиком тебе башку оторвем и в жопу засунем. Ты уж не взыщи.

Сказал и отошёл в сторону, а Андрей остался обтекать, чувствуя себя редкостным долбоебом.

Втрескавшимся по самую маковку долбоебом, что никак не улучшало его позиций.

Да только Маше на это, кажется, было похер.