к предыдущему арту

Это была пятница. Лина и Вахит поругались из-за его забива с очередной группировкой, названия которой она не знает и знать не хочет. Универсамовских и так хватает по горло – в лице брата и парня.

Зиматлединов, ничего не ответив на обвинения в пустоголовии и отсутствии хоть каких-то капель любви к Хэнку, надел шапку и смылся на сбор – ведь, о боже, Адидас-старший позвонил!

Лина на это лишь фыркнула, посылая его под хлопок входной двери и уходя в комнату.

Они с Вахитом уже несколько месяцев жили вдвоём: молодым специалистам нынче выдавали квартиры, если родители отпахали на заводе достаточно долго. А молодой специалист – это Хенкбург. Зима – так. Распиздяй.

Девушка легла на кровать, слушая, как тикают часы. Жутко громко в той тишине, что таилась в квартире сейчас. Пальцы сжимали одеяло, глаза жгли слёзы, а нос щипало. Ей было до глубины души обидно: сколько раз она пыталась понять, что такого в этой группировке, но так и не удалось.

Что брат Витя, что этот... – помешаны на «служении» этому району, будто что-то действительно решают.

Так она и уснула, пока посреди ночи не почувствовала рядом второе тело. Холодное, только-только с улицы, но с тёплым дыханием. Лина повернулась к нему, глядя на силуэт Вахита, снимающего футболку и остающегося в растянутой майке.

– ...Я не хотел тебя разбудить,- произносит он, услышав, как она ворочается. Хэнк молчала, приподнявшись на локтях, глядя на его лицо в свете фонаря за окном. Вздыхает устало, глядя на свежие багровые синяки.

– Вахит...,- начала она.

– Не надо,- перебил Зима, ложась на свою половину кровати и глядя на неё снизу вверх, ожидая, что та ляжет тоже. Лина легла, поглядывая на подрагивающие ресницы, на поджатые губы, ощущая, как правая рука ложится ей на талию, поправляя одеяло и оставаясь там.

– Знаешь, Хэнк... то есть Лина... конечно... я не хотел, чтобы ты переживала за меня,- с тяжёлым, глухим вздохом шепчет Вахит, решив назвать её по имени. Не по кликухе, не с придиркой – с одной только нежностью.

– А чего мне переживать? Ты же уже не маленький, сам решаешь, в какие разборки тебе лезть,- отвечает Хенкбург, глядя ему в глаза, но на самом деле пряча обиду глубоко-глубоко в себе. Вахит видит это – и не то что видит, больше чувствует кожей.

Пальцы со сбитыми костяшками поправляют её волосы, рука остаётся на плече, и ему почти больно от того, что он собирается сказать что-то «не пацанское».

– Прости меня, ладно?,- Это «прости» весило больше любого слова, ведь...

– Пацаны же не извиняются?,- спросила Лина, а брови вскинуты в неверии.

– Перед любимой извиняются...

Хэнк молчит, глядя ему в глаза, кажется, целую вечность в них смотрит. Видит, что ему действительно стыдно, что не для галочки извиняется.

Вахит высвобождает руки и берёт её лицо в свои ладони, прижимается лбом к её лбу, учащённо дышит. Прикрытые веки дрожат.

– Что-то случилось, да?,- спрашивает Лина, кладя ладонь на его предплечье, поглаживая большим пальцем прохладную кожу.

– Нет, вовсе нет, маленькая моя... Мы с Адидасом решили всё,– кивает он сам себе, открыв глаза и глядя на её согнутые домиком брови. – Клянусь, всё хорошо теперь будет,- от сердца отрывает Вахит, целуя девушку в лоб, щёки, ведь ощущает, как её грудь вздрагивает от вот-вот появившегося всхлипа.

Хенкбург вжимается лицом в его грудь, стискивая руки. Во рту – горько, хоть непонятно отчего. Его губы – на макушке, слышится невнятный шёпот, ведь уши словно заложило.

– Не дай Бог, Вахит... Я не прощу, я не прощу...,- всхлипывает Лина, вскинув голову. Губы дрожат, и Зиматлединов целует их. Робко, мягко, ласково. Хэнк едва ощущает его раны на своих губах.

– Я понял. Всё понял.