jump into the rift.

Толчок Петера швырнул меня вперед, к запертой двери тамбура. За спиной нарастал гул, превращающийся в рев – словно сам вагон, живое чудовище, завывало от боли и ярости. Воздух звенел, насыщенный статикой и тем сладковато-металлическим смрадом, который теперь обжигал горло. Головы пассажиров поворачивались с щелчками, их беззвучно открытые рты были черными провалами в бледных масках. Они вставали. Неловко, как марионетки с перерезанными нитями, но вставали. Их движения были синхронными, пугающе целенаправленными.

– Окно! – Петер не растерялся. Его глаза, в которых теперь плясали крошечные голубые молнии статики, метнулись к огнетушителю на стене. – Только не в тьму! В разлом! Понимаешь? В разлом!

Он сорвал тяжелый красный баллон. Его движения были резкими, заряженными той же дикой энергией, что и его голос. Он не просто бежал – он бил в ответ.

Я понял. Слова кота. Сломай стену. Найдешь другой. Они с Петером "тронули" сущность, "взломали" ее контроль, пусть на миг. Эта дверь была запечатана ее волей. А окно… окно было слабым местом в нашей реальности. Оно могло стать дверью в… что-то иное.

Петер занес огнетушитель, целясь не в центр, а в стык рамы и толстого, мутного стекла. Я прижался спиной к холодной металлической стене тамбура, чувствуя, как вибрация гула проходит сквозь меня. Откуда-то из глубины вагона донесся протяжный, нечеловеческий скрежет – как будто рвали листы железа. Пассажиры сделали первый шаг. Вразнобой, но все вместе. Их пустые глазницы пылали холодным, ненавидящим светом.

– УИНСТОН! – рявкнул Петер. – КОТА! ГДЕ КОТ?!

Я метнул взгляд в щель приоткрытой двери тамбура. В коридоре, среди надвигающихся теней с горящими глазами, мелькнул рыжий комок. Джек! Он несся как пуля, уворачиваясь от неуклюже хватающих его пустых рук. Его шерсть взъерошилась, но в зеленых глазах не было паники – только яростная решимость. Он прыгнул, проскочив между ног ближайшей пустой оболочки, и влетел в тамбур, как рыжий вихрь.

– ДЕРЖИСЬ! – Петер вложил всю свою мощь в удар.

Огнетушитель со страшным грохотом врезался в угол окна. Не стекло треснуло – треснула сама реальность. Звук был не стеклянным, а каким-то… хрустящим, как ломающаяся скорлупа. Там, где баллон ударил по стыку, воздух завихрился, искривился. Появилась не трещина, а дыра. Не черная, а мерцающая, как масляная пленка на воде, переливающаяся незнакомыми, болезненными для глаза цветами. За ней не было ночи. Там было что-то другое. Пульсирующее. Дышащее чужими ритмами.

Холодный ветерок, пахнущий озоном и… пылью древних книг?.. ударил нам в лица.

Дверь тамбура с грохотом распахнулась. Первые пустые фигуры ввалились внутрь. Их руки тянулись к нам, пальцы скрючены, рты беззвучно кричали. Запах их был невыносим, смесь гнили и озона достигла апогея.

– ВПЕРЕД! – Петер схватил меня за шиворот и рывком бросил к мерцающей дыре в месте удара. – НЕ СМОТРИ! ПРЫГАЙ!

Я видел, как Джек, не раздумывая, прыгнул первым. Его рыжий хвост на миг мелькнул в переливающемся сиянии разлома и исчез.

За мной. Всегда за мной.

Петер развернулся к наваливающимся пустотам. Его лицо исказила нечеловеческая ярость. Он не отступал. Он бросался на них, огнетушитель в руках стал дубиной. Первый удар размозжил бледную маску, и вместо крови брызнула вязкая, светящаяся слизь. Он ревел, не слова, а животный вопль вызова той сущности, что стояла за этим кошмаром.

– БЕГИ, МАЛЬЧИШКА! ЭТОЙ ДВЕРЬЮ Я ПОЛЬЗУЮСЬ!

Это был последний якорь. Последний толчок. Я не думал. Не боялся. Я прыгнул.

Вслед за котом.

Вслед за рыжим хвостом.

В разлом.

Мир перевернулся. Не было падения. Было… прохождение сквозь плотную, студенистую пленку. Давление со всех сторон. Звуки вагона – рев, скрежет, крик Петера – мгновенно стихли, сменившись оглушительным, пульсирующим гулом. Не звук, а вибрация, пронизывающая каждую клетку. Свет был не светом, а давлением на сетчатку – слепящие вспышки незнакомых спектров, сменяющиеся густой, абсолютной тьмой, которая тоже давила. Я не дышал. Не мог. Воздуха не было. Была только эта пульсация, это давление, этот чужой, непостижимый ритм.

Я летел? Плыл? Висел? Ориентации не было. Только ощущение стремительного движения сквозь нечто неописуемое. Мысли распадались. Страх растворился в этом всеобъемлющем гуле. Осталось только смутное воспоминание о рыжем пятне, мелькнувшем впереди, и голосе:

— Держись за страх. Он твой компас...

И вдруг – удар. Твердый. Реальный. Я рухнул на что-то холодное и шершавое. Воздух ворвался в легкие – затхлый, пыльный, но знакомо обычный. Гул отступил, сменившись звенящей тишиной, прерываемой только моим хриплым кашлем и бешеным стуком сердца.

Я открыл глаза. Полутьма. Я лежал на деревянном полу, покрытом толстым слоем пыли. Над головой – низкий потолок с выступающими балками. Стены… тоже деревянные, темные, местами потрескавшиеся. Воздух был неподвижен и мертв. Ни запаха смрада. Ни озона. Только пыль и запустение.

Я поднял голову. Передо мной тянулся узкий коридор. По обеим сторонам – закрытые двери с тусклыми, потускневшими табличками. Старые фонари на стенах не горели. В конце коридора тускло светило что-то – не окно, а скорее слабое свечение, пробивающееся из-за угла.

Я был не один.

На пыльном полу, в двух шагах от меня, сидел Джек. Он вылизывал лапу, совершенно невозмутимо, как будто только что сошел с дивана в гостиной. Его шерсть была чистой, без следов борьбы или разлома. Он поднял голову, его зеленые глаза встретились с моими. В них читалось удовлетворение и… усталая снисходительность.

Он ткнул мордой в сторону конца коридора, где светился тот тусклый отсвет.

Низкий голос, знакомый и чуждый одновременно, прорезал тишину моей усталой мысли:

— Видишь? Другой вагон. Поехали дальше.

За моей спиной, там, откуда я пришел, не было ни разлома, ни следа. Только глухая, пыльная деревянная стена. И гробовая тишина. Петера с нами не было.