jeu de caprice

глаза смутно привыкшие ко мраку, натыкаются в углу на суетящуюся внушительную фигуру. чонгук.

при нём неизменная винтовка, которую он регулярно мастерски балует и прогоняет в своих руках, подобно удостоверению в её целостности, гребанный педант. время от времени паку сдается, что винтовка ему занимает всё, даже собственную дурь, но тут уж как поглядеть, в командной работе, нужно согласиться, равных им нет.»

— чон… — едва слышным, хриплым выдохом лепечет мальчишка. его голос, дрожащий на грани тишины, всё же достигает цели. в ответ — еле заметный вздрог в полумраке, а затем пристальный, напряжённый взгляд потемневших глаз. половина кровати по-прежнему пустует, отдавая холодом — значит, брюнет так и не ложился. это раздражает. даже больше, чем следовало бы. 

— ты мне надоедаешь. может, тебе стоило отложить свою блажь и присоединиться ко мне, или такой вариант ты не находишь предпочтительней, – без демонстрировано озлобленных нот беловолосый не может, так что остается отыгрываться в полной мере, на зло брюнету. у него сейчас крайне мала вероятность выйти разнеженным и сахарным из начинающей зарождаться бурлящей лавы. 

— мне нравится твое умение ловко жонглировать словечками, – с усмешкой произносит он, пристально вглядываясь в черты такого излюбленного сонного личика напротив, словно пытаясь уловить там что-то ускользающее. чон, отложив винтовку обратно в чехол, двигается осторожно, стараясь не потревожить хрупкую, едва ощутимую зарождающуюся занятную картину. он неторопливо забирается в постель, каждый его жест — почти интуитивен, но создается впечатление, будто наперёд просчитанный ход в его изящных руках уже пошел в действенность. взгляда от него не отводит, изучает, вбирает в себя каждую деталь, словно коллекционер. любовь ли это? или же нечто тоньше, опаснее — та зыбкая грань между привязанностью и необратимой одержимостью? в любом случае, ему нет сейчас резонна об этом размышлять, есть вещи более занимательней. 

— то, что мы просто спим вместе, и.., балуемся, не значит, что меня не станет раздражать твоя озабоченность этой железкой. 

пак говорит спокойно, но в голосе его слышится едва уловимая едкость, ядовитость. так ему присуще, что аж раздражает. он лениво потягивается, будто дразня, но в глазах проскальзывает внимательный, чуть испытующий запал.

— ты так требователен к себе, белоснежка, аппетиты гляжу, вовсе не дурные, – с насмешкой парирует брюнет, продолжая все также демонстрировать свое облюбованное кокетство. 

— будто бы тебе есть чем возразить. 

— о, ты меня недооцениваешь, детка, — чонгук скользит взглядом по лицу собеседника, — напомнить, как ты в самый строжайший тон запретил мне даже смотреть на твои ножи?

— не крой так подло, мне это не по вкусу, — уже с неприкрытым раздражением отзывается парень, отворачиваясь, но не настолько, чтобы полностью скрыться от взгляда напротив. — впрочем, тебе размышлять не особо идёт в моём присутствии.

за окном лениво плещется ночной ветер, покачивая тяжёлые занавеси. в комнате царит полумрак, нарушаемый лишь слабым, холодных свечением луны, что едва пробивается сквозь щели. тишина между ними натянута, щепетильна и каждое слово — будто шаг по лезвию. также искусен и вульгарен.

чон, не сводя глаз, медленно подаётся вперёд, тёплым придыханием касаясь чужой кожи.

— знаешь… — он нарочито медлит, будто смакуя каждую секунду, на миг облизывая пересохшие уста, — мне сдается, ты просто не хочешь признать, что тебя это даже заводит.

белобрысый лишь хмыкает в ответ, но молчание выдаёт больше, чем любые слова. он остаётся недвижимым, будто бы стараясь не выдать себя, но брюнет знает — напряжение в его позе, едва заметное, но такое явственное для того, кто привык наблюдать, говорит само за себя и ему натерпится узреть, к чему приведут чужые салочки.

— никак не возразишь? — старший склоняет голову чуть ближе, голос его звучит тише, почти лениво, на что чужое нутро откликается слишком пронзительно, выдавая такую предательскую краткую дрожь. разумеется, карие глаза улавливают жест, но лик его остается неизменным. в этой нарочитой небрежности скрыта затейливая, выжидающая игривость.

— есть ли в этом смысл? — следует в ответ, но голос парня звучит не столь уверенно, как ему, возможно, хотелось бы. чертова дрянь. 

гук усмехается шире. ему явно не нужно торопиться, к тому же, это стабильность, также ходы уже давным-давно прописаны. он и так прекрасно осязает, как настолько хрупкая и тонкая грань между поддразниванием и чем-то большим постепенно теряет свои выстроенные границы, словно зыбкий след на воде. его пальцы с легкостью, практично невесомо скользят по чужой бледноватой руке — мимолётное невинное прикосновение, почти случайное, но достаточно ощутимое, чтобы заставить тело напротив заметно утерять стабильность в дыхании. 

— ты отвратителен, — тихо, будто бы с укором выдыхает он, но не двигается, не отстраняется. ему это нравится, и чонгук об этом прекрасно осведомлен, потому что это выглядит и ощущается как его больная фантазия — такая же мерзкая, тягучая и распущенная. 

— правда? — чон мягко улыбается, кончиками пальцев очерчивая контуры таких утонченных ключиц, будто бы изучая, невинно, но при этом с явной тенью чего-то до больного знакомого им двоим в движениях. — но ведь ты не против, верно? 

мальчишка не отвечает, возможно, потому что ответ очевиден и ему претит изрядно констатировать факты.

тишина в комнате теперь не просто наполнена ожиданием — она, кажется, осязаема, проникновенна, так едко оседающая на подкорках помутненного сознания. как раскалённый воздух перед грозой: густая, неспешная. старший двигается чуть ближе, его дыхание легкой дымкой касается чужих крайне восприимчивых зон, оставляя после себя тепло, которое пак ощущает излишне остро.

— может.., — он почти шепчет, касаясь губами его виска едва ощутимо, —  это тебе не идёт слишком много думать в моем присутствии? ведь я всегда прекрасно справляюсь с твоей одержимостью. 

они пытаются обрести спасение посредством навязчивой-маниакального антиобщественного поведения или посредством невинных игрушек. это разжигает азарт неустанно и циклично. 

блятьблятьблятьблять

дрожь неприкрыто проноситься по телу, парализуя его и чертов засранец это чувствует — как чужое дыхание становится чуть глубже, словно он пытается удержать себя в узде, но тщетно — это примитивная иллюзия контроля, которая вот-вот треснет.

— одержимостью, говоришь? — голос мальчишки звучит низко, с лёгкой хрипотцой, будто каждое слово даётся ему с усилием. он наконец поднимает взгляд, и в этих глазах — мутность, что-то дикое, непокорное, не до конца осознанное. — интересно… и чем же ты, по-твоему, так умело с ней справляешься, ублюдок?

ответа сразу не следует, он лишь проскальзывает — внимательно, пронизывающе, будто собираясь слизать каждую эмоцию, каждый рваный вздох. его не трогает чужое сквернословие, ведь знает, что за ним таиться. в уголках губ неизменная полуулыбка окрашенная тенью чего-то более дикого, опасного. так хитер, что аж выводит. 

— разве ты сам не знаешь, чимин-и? — наконец произносит он, и в голосе звучит холодная, неторопливая уверенность. пак ощущает его присутствие теперь ещё точнее, и прежде чем он успевает осознать это, тело простреливает обжигающий разряд. лёгкое, но бесстыдно притягательное прикосновение губами к его безмолвно запретной зоне.

чимин замирает. он, черт возьми,  поцеловал его в холку, сукин сын.

ловкие пальцы, тёплые и лёгкие, скользят по линии чужой челюсти, задерживаются на несколько секунд, прежде чем ощутимо грубее, настойчивее притянуть парня ближе. тот не сопротивляется — напротив, сам льнет, будто больше не в силах выносить это напряжение. ох, у чонгук в глазах пляшут черти как только он видит этот чудный вид озлобленных глаз, вероятно, это и есть то, чего так ненавязчиво он добивается из раза в раз.

— ты так упрям, что даже мил, — брюнет почти смеётся, но смех этот растворяется в воздухе, когда младший сам рвано, с присущей ему наглостью врезается в чужие манящие губы. паку признаться, частенько надоедает эта чужая привилегия на выводящее чесание языком, так что, справляться с подобным делом он приловчился. 

поцелуй выходит по обыкновению, в их вкусе — грязным, вязким, жадным, почти диким. в нём нет осторожности или навязчивых сомнений — отнюдь, только давление, что чрезмерно долго витало между ними, растягивалось, искрилось, чтобы наконец разойтись. ответ следует без промедлений, не давая даже мнимого шанса перенять инициативу в свои руки, поцелуй углубляет, впивается в него словно одичавший, тонко проходиться языком по небу, будто имеет намерения оставить след, который не сотрётся. он не собирается скрывать своего голода. 

 чимин прекрасно знает, что чонгук  обязательно надругается над человечностью за них двоих, таков их акт превознесения, и если признать, этот мемуар он будет внимать в себя неизменно. только они, двое, дуреют в этой помешанности, где нет места ни чистоте, ни разуму, ни смыслу.

« грубо наматывая мягкие пряди на кулак, он опускается чуть ниже и с долей циничного ехидства напевает : “помни, чимин-и, бог всегда стоит над моралью“ »