из чего сердце твое

       Император, наступающий на бессмертных, всемогущий Тасянь-Цзюнь — скучал. Ему наскучили сражения, и никто больше не пытался оказать ему сопротивление: все его враги предпочли умереть. 

       Тасянь-Цзюнь просиживал целыми днями на своём неудобном троне, и никому не было позволено взбираться по лестнице даже к его ногам. Нет, ему не было одиноко; только скучно. Смертельно. Смерть была одним из предметов, о которых он думал дольше всего. 

      Однажды он приказал слугам приготовить паланкин. Он и сам не знал, куда хотел бы отправиться, ведь вся обозримая и нет земля уже лежала у его ног, и ему даже лень было попрать её. Десятки напряжённых лиц, обращённых к нему, ожидали его решения, но Тасянь-Цзюнь возлежал на подушках, сжимая в руке с перстнями кувшин вина, и размышлял. 

      — К морю, — наконец скомандовал он, когда у носильщиков по лбу уже струился пот от полуденного зноя. 

      Никто не смел ему возражать, путь даже путь предстоял не слишком близкий, к тому же, непростой: спуск к берегу был скалистым и извилистым. Император недовольно хмурился, когда кто-то из слуг оступался, и паланкин неровно вздрагивал. От его гневных криков дорога казалась ещё длиннее. 

      На берегу слуги едва не бросили паланкин оземь, но все же не посмели. Тасянь-Цзюнь отправил их побродить поодаль, чтобы они не мозолили ему глаза, и поудобнее устроился на своём месте, наблюдая за волнами и изредка кружащими над ними птицами. 

      Для того чтобы раствориться в природе, требовалось время. Сначала он стал различать мелкие крапинки на песке — места, где волны роняли морскую пену; следом — пёстрые бока рыбок, плещущихся в потоках и прячущихся в воде, стоило течению вынести их на песок. Клубы песка, танцующие, как ураганы. Раковины, прячущиеся на кромке суши, наполовину воткнутые в пустынный берег. 

      А потом он увидел его. 

      У русала была необычайная, диковинная красота: по-лунному бледный диск лица украшали чуть приподнятые к уголкам глаза, тонкие брови вразлет, бледные узкие губы; перламутровые чешуйки на хвосте и высоких скулах и бесконечный водопад чёрных волос с вплетенными в них капельками белоснежных жемчужин только усиливали впечатление, будто на камне устроилась лишь фарфоровая поделка, пусть и весьма искусная. Тасянь-Цзюнь даже не знал, когда тот вынырнул из волн. Мираж? Но русал зашевелился, плеснул водой кончиком хвоста и едва уловимо повернул голову: теперь взгляд внимательных глаз мог скользнуть, едва задевая лицо императора, а солнцу было дозволено согреть одну из снежно-белых щек. 

       — Как твое имя? — нахмурившись, выкрикнул Тасянь-Цзюнь. 

      Всё, стоявшее на земле, принадлежало императору, и это диковинное создание не было исключением. Тасянь-Цзюнь уже воображал, как русал безоговорочно подчинится и станет очередной игрушкой, пока не наскучит. Ему и в голову не пришло, что русал мог вот так легко соскользнуть с камня и исчезнуть в морской пене. Вода не принадлежала императору. 

        Растерянно замерев, Тасянь-Цзюнь глядел, как ему казалось, вслед уплывшему русалу, но его черновласая голова так ни разу и не показалась над поверхностью воды. Нахмурившись и поджав губы, Тасянь-Цзюнь улегся обратно в подушки и приготовился ждать. Велика беда — русал! Всего-то рыба с человеческим лицом. Он решил, что дождётся другую, и та, другая, будет ничуть не менее красива, чем первая. А если и она не захочет развлечь его, он прикажет гарпунщикам изловить ее, не жалея ни каменной чешуи, ни нежной кожи. 

         День был уже на исходе, но никто другой так и не появился. Тасянь-Цзюнь потерял терпение и отдал приказ вернуться. Восхождение в темноте заняло больше времени, чем спуск; многие из слуг поранили ступни об острые камни, неразличимые под покровом ночи. 

        На следующее утро история повторилась почти до мельчайших деталей: паланкин, кувшин в руке, море. Император позабыл и об обеде, и о завтраке; на этот раз он взял с собой процессию поменьше и приказал всем вести себя тише, пока он наблюдал за морем. Слуги толпились за паланкином, глядя со спины на застывшую одинокую фигуру с гордо поднятой головой в императорской короне. Нити с бусинами плавно покачивались от ветра, но не касались лица императора. Он хотел выглядеть величественно. 

         Вновь русал появился только на третий день. Он вынырнул из-под воды, недоверчиво поглядывая на берег; мокрые темные волосы облепляли его лицо и тело, как длинные водоросли. Наверное, Тасянь-Цзюнь был так неподвижен, что морской гость принял его за статую. Тасянь-Цзюнь за три дня почти на одном вине слишком устал, чтобы снова окликать его. Он все так же смотрел на русала, и, если бы кто иной отважился заглянуть к нему в лицо, то увидел бы, что под его чёрными глазами пролегли темные круги, а губы безмолвно шевелились. 

         Ночью император метался в своей постели, словно мучимый лихорадкой. Когда у него получалось задремать, ему снилось, как он с силой раскрывал створки раковины, и из неё градом сыпался жемчуг чернее ночи; потом — как русал впивался зубами в его руку. 

        Тасянь-Цзюнь распахнул глаза от боли и увидел следы зубов на запястье. Он сам был причиной боли. Император рассмеялся, закинув растрепанные волосы на спину; что-то в произошедшем показалось ему смешным. Наверное, ему просто было неприятно вспоминать о ночах, когда что-то его ещё могло напугать. 

         — Эй, старик, — окликнул Тасянь-Цзюнь одного из слуг, служившего ему дольше остальных. К нему он был чуть более снисходителен, чем к другим: он знал, что тот чистосердечно служил ему, а не из страха и отчаяния. — Расскажи, чем русалы могут быть полезны этому достопочтенному. 

        Старый слуга ненадолго задумался, припоминая все разговоры и сказки, которые ему доводилось слышать. В конце концов, он наконец ответил:

        — Отцы говорили, что слёзы русалов дают вечную жизнь так же, как и их сердца. 

       Зубы Тасянь-Цзюня скрипнули, стоило ему представить залитое слезами прекрасное лицо русала. О, он с большим удовольствием полюбовался бы на это зрелище!

        Решив, что сон был подсказкой, император приказал слугам выкупить у торговцев самые великолепные жемчужины, какие только рождались в море. Целую ночь самые искусные ювелиры трудились, чтобы к утру свет увидело их лучшее творение: парадный мяньгуань с двенадцатью нитями из чёрного и белого жемчуга, перехваченными золотыми цепочками. Нарядившись в свои коронационные одежды, расшитые жемчугами, он спустился в массивном паланкине к морю, как морской император. Следом в шествии тащили ванну, наполненную морской водой. Для будущего пленника. 

      Всю дорогу Тасянь-Цзюню не терпелось встретиться с русалом, и тот действительно будто ждал его. Едва паланкин опустили на песок, император выпрямился, но русала уже не увидел. 

      — Этот достопочтенный — твой хозяин! И ты будешь моим, если я того пожелаю. И умрешь, если меня это позабавит!

     Он орал во весь голос, пытаясь перекричать рокот моря, но почему-то был уверен, что русал его слышал. Мерзкий, глупый русал. Такой далекий. Мертвенно-холодный. 

      Глаза обернувшегося императора метали молнии. Забыв о паланкине, он сам стрелой пролетел по дороге ко дворцу и велел захлопнуть двери, будто кто-то мог его преследовать. Только там, у своего трона, Тасянь-Цзюнь мог чувствовать себя в безопасности. Ещё один кувшин вина непременно смыл бы лицо русала из его памяти. 

        — Сейчас же отправляйтесь на охоту, — Тасянь-Цзюнь сделал нетерпеливый жест рукой и опустился на трон. — Этому достопочтенному угодно получить русала сегодня. 

       Но сети рыбаков и охотников оказались пусты. Вся прибрежная рыба была переловлена, но, сколько бы ее ни показывали императору, он только отворачивал лицо и злился пуще прежнего. К закату, когда неудачливые авантюристы решили продвинуться глубже в недружелюбные воды океана, разыгралась страшная буря, и все вынуждены были вернуться в гавань. Император, наступающий на бессмертных, впервые потерпел поражение. 

       Он закрылся в своих покоях, отослав всех встревоженных за свою жизнь слуг, и бушевал целую ночь, круша и ломая всё на своём пути. Не уцелел даже балдахин, скрывающий неестественно бледное лицо Тасянь-Цзюня от ласковых утренних лучей солнца, так что поутру он раздосадованно перебрался на пол и свернулся калачиком на бархате упавшего балдахина, забывшись тревожным сном. Даже в нем он злился на всех, но больше всего — на высокомерного русала, не пожелавшего явиться по его желанию. 

       Когда Тасянь-Цзюнь избавился от оцепенения и размял затёкшие мышцы, солнце уже перевалило за середину неба. Аппетита не было, так что испуганно застывшим за дверью слугам, прождавшим несколько часов, было велено отправиться к праотцам — они решили просто вернуться на кухню. Корона мяньгуань, в порыве бешенства сорванная им с головы, валялась на полу. Несколько нитей порвались, и чёрные и белые жемчужины усеивали мраморный пол покоев. Тасянь-Цзюнь не стал подбирать её, прекрасно зная, что ни один сломанный им предмет не подлежал восстановлению. Он оделся сам, путаясь в мудрёных завязках нижних одежд, и вместо короны закрепил на пучке золотую заколку с драконом. Не говоря ни слова, император покинул дворец. Все знали, куда он направлялся. 

       Путь оказался ужасно длинным, когда его пришлось пройти своим ходом. Тонкая кожаная подошва стерлась от камней, но Тасянь-Цзюнь будто не замечал этого, неотрывно следя за морем. Там, на синих волнах, покачивался, переливаясь перламутром, его русал. 

        — Как твое имя? — повторил Тасянь-Цзюнь, остановившись на песке. Мелкие волны баюкали его натруженные ноги, но он даже не видел, что от стертой в кровь пятки вода окрашивалась в розовый. 

        Русал смерил его внимательным взглядом, показавшимся императору презрительным. Он был бы и рад ударить его, но и меч, и кроваво-алая ивовая плеть остались в покоях. Тасянь-Цзюнь был совершенно безоружен перед ним. 

        — Чу Ваньнин, — негромко произнёс русал и отвернулся. 

       Пусть император сам не слышал, как поют русалы, этот голос ему понравился. Ему хотелось узнать, как звучала его песня. 

        Он гордо вскинул голову. 

        — Этот достопочтенный… я желаю, чтобы ты был моим. 

       Русал не ответил. Тасянь-Цзюнь сделал шаг навстречу, ещё один; волны становились сильнее, бились о колени, сбивая с ног, но он упрямо шёл вперёд. Подол ханьфу потяжелел, и император с ужасом понял, что уже не смог бы выплыть самостоятельно. 

       — Я не принадлежу твоей земле, — холодно напомнил Чу Ваньнин. Тасянь-Цзюню чего-то мучительно хотелось — не то придушить его в воде, не то взять за руку. 

       — Тогда я буду принадлежать воде. 

       Тасянь-Цзюнь выпалил это, не задумываясь. Вино словно плескалось изнутри, туманило разум. Всё вокруг тоже было в дымке, и он видел лишь русала, его корону из белых кораллов, тонкие руки-ветви и панцирь из перламутровых чешуек. 

       — Тебе не понравится, — почти бесшумно прошептал русал. — Под водой ты не увидишь моих слез. 

       — Переживу, — усмехнулся Тасянь-Цзюнь. Он грубовато взял русала за руку, и тот сначала потянул, пытаясь высвободить ее, но вскоре успокоился. Тепло живого тела завораживало его. В глазах императора было много живительного огня. 

       — Переживешь, — медленно повторил Чу Ваньнин. Перевернувшись на спину, он взял императора за вторую руку, приглашая идти дальше в воду. 

       Отцы говорили, что слёзы русалов дают вечную жизнь так же, как и их сердца. Люди твердили, что нужно есть их сырыми; но, ходят слухи, кому-то однажды посчастливилось получить добровольно отданное сердце русала. 

       Во дворце императора, навсегда ушедшего в море, было тихо.