исповедь в октябре

– Закурить дай.

– По морде не дать тебе?

Занзас пялится на ровные ряды надгробий. Октябрьский холод прижимается к щеке так жадно, будто хочет поцеловать шрам. Савада, рядом, бок к боку, зябко нахохлившись зыркает исподлобья. Почти злобно. В янтаре схлестывается в яростной пляске детская обида на весь мир и взрослая заёбанность. Девятого они похоронили пять часов назад. Или сколько там прошло, Занзас не считал.

Его тридцатая осень, Савады двадцатая. А следом похороны. Очень по-итальянски, мыльная опера в десять сезонов. На днях ещё обязан кто-нибудь родить, и будет отличное классическое комбо, в газетах напечатают готическим шрифтом «не изменяя традициям». Не к месту вспоминается полупустая пачка сигарет в машине Скуалло, затерявшаяся между сидениями ещё на подъезде к кладбищу, на тот случай, если... если Савада решит поиграть во взрослого, например. Занзас кривится, резанув по бледному лицу взглядом.

– Зажопил. – Савада зеркально корчит рожу, точно лимон сожрал, главную достопримечательность южных побережий.

– Бесит.

Савада выплевывает зыбкое облачко пара, поджимает губы. В уголке тонкая морщинка, темная прорезь в бездну, сколько их ещё будет? Под глазами такие глубокие тени, что в них можно потеряться. Как и во всем Саваде, целиком.

– Запах бесит, придурок. И ты.

Занзас и потерялся.

В хлипких ударах, которые в какой-то момент стали сокрушительной мощью, напитанной тяжестью неба. В угловатой ломаной грации старшеклассника, переросшей в уверенность юного, но уже хлебнувшего босса. В умении сохранять непоколебимое спокойствие, когда вокруг случался апокалипсис. По пару раз за сутки.

Или нашёлся.

В том, как Савада по-пацански честно признаётся в своих слабостях, сочетая их с бараньим упрямством. Хуже их мелкой Грозы.

– А меня ты бесишь, но молчу же.

Или в тихой язвительности, проступившей с годами так явственно, почти очаровательно. Как желтизна и плесень на старой фотокарточке в альбоме. Сантименты. Занзас шарит по внутреннему карману, вынимает отцовский портсигар. Плоская коробочка из серебра, россыпь мелких изумрудов, резной вензель. Герб, конечно же. Внутри последняя сигарета. Осень наваливается на спины, пощипывает мурашками затылки. У фамильного склепа кроме них никого.

– Прикурить нечем. – В старой Вонголе дымили все, от Девятого со сворой старых псов, до Орегано. Та воняла какой-то слащавой дрянью и стряхивала пепел в клумбы. В Варии прижился негласный запрет, будто из вредности. Подростковый бунт Занзаса когда-то не знал границ, но сейчас...

Сейчас Савада пинает испачканным глиной носком туфли сорняк. Поворачивается, елозя задницей и кашемировым пальто по стылой каменной скамье. И вспыхивает буквально – Занзас от неожиданности едва держит лицо.

– Старик сказал бы – ёбнулся.

– Дедушка так не выражается. – Сглатывает горечь не первой и не последней потери, кадык дёргается вверх-вниз. Глаза темнеют до тона мокрой прелой листвы. – Не выражался.

Пламя Неба бьётся неиссякаемым источником между лохматыми прядками, любовно нежно разливается по лбу, просачивается сквозь, расцветая из глубины зрачка.

– Много ты знаешь. – Чёрт с тобой, ладно, прикурить вот так, прямо у девяти могил их предшественников... Сильно. Занзас сует сигарету между губ и склоняется ближе. И продолжает, прихватывая фильтр зубами. – Сквернословил как скотина.

Первая затяжка, сигарета кочует в чужой рот. Этот рот Занзас перманентно хочет окрасить кровью, вломив с локтя, чтобы не порол чушь. Или поцеловать – одно и то же. Одно и то же.

– Что бы сказал твой обожаемый Девятый.

– Или Восьмая, да? – Савада отсутствующим взглядом буравит пустоту. Вместе с пламенем гаснет и день: солнце становится тусклее, опускаясь ниже. – Или Второй. Он кстати разочарован, говорит, жаль не ты догадался провернуть такую невинную шалость.

Всё-таки с локтя, думает Занзас, как раз сидят удобно, бедро к бедру, тощая коленка, изгвазданный подол пальто. Неужели воля Тимотео тоже будет диктовать мелкому недоумку прямым эфиром с того света.

– Думаешь, они лежат в гнилых ящиках? В земле? – Савада издает звук, смесь усталости и ещё чего-то, густого, желчного, стучит себе в висок, выстрел-выстрел. – Они здесь.

Жутко, это правда. Занзас отбирает сигарету, вдыхает никотин, выдыхает тревогу. Вдыхает воспоминания: табачная вонь шарфа, который Девятый повязал на Занзаса при первой встрече – самая тёплая вещь в его жизни. Выдыхает отсутствие сожалений. Такого Саваду он никогда не видел.

– Шучу, расслабься. Они не всегда в моей голове, – улыбка фантомная, её нет на самом деле. Но Занзас ощущает – плечом, к которому тяжело приваливается Савада. Сердцем, выстрел-выстрел. – Но будешь погано себя вести, передам дедушке.

– Передай ему, я проебался.

Савада прижимает к его губам сигарету, ледяные пальцы и немой вопрос. Последняя затяжка, Занзас выпускает дым вверх.

– Не с Вонголой, нет, пошли к черту. Оба. Оступишься, и она будет моей. Я был отвратительным сыном, он – отцом, квиты.

Савада роняет окурок, прижимает каблуком. Последняя дань уважения Девятому. Занзас исповедуется каштановой макушке:

– С тобой.

– Пока нет. – Вертит башкой, щекотка кусает Занзаса в шею. Где-то за пределами царства мёртвых слышится шум двигателей, Скуалло или Хаято? Пока нет. В запасе минуты три-четыре. Пока нет. Их хватит для первого раза?

Савада солоно-скорбно целует первым.

Пока нет.