исповедь павшего небожителя.

“Мокро.. холодно… мне холодно?”

Как сейчас, помню, лил дождь. Тяжёлые капли разбивались об мое тело и заставляли одежду прилипать к коже. Я казался себе таким неподъемным, что лежал, уставившись в затянутое тучами небо и не понимал, что чувствую. Запястье жгло и тянуло, будто с него сняли кожу и обожгли рану лишь частично, не желая оставить меня в покое, а вода, промочившая меня, казалось, насквозь, была настолько холодной, что ощущение складывалось режущее. Капля за каплей, каждый удар был похож на скольжение ножа. Я оставался невредимым, но был практически убежден, что покроюсь тысячами мелких шрамов. Камни подо мной были ничуть не лучше по ощущениям. Упал я крайне неудачно, вероятно рассек затылок.. но мне это было не интересно, меня даже не особенно волновало непрерывное покалывание во всем теле от острых углов породы. Даже если бы я повернул голову вбок и увидел, что валяюсь в размытой луже собственной крови - я бы не пошевелился. Вся моя жизнь больше не имела смысла.

Я не мог умереть и не мог начать все сначала. Все мои старания канули в лету из-за одного единственного, до мерзости неприятного ублюдка. Если бы он не лип ко мне так сильно, если бы я не попросил кого то другого найти ему этот чертов подарок… впрочем, прошлого не изменишь. Я был настолько опустошен, что у меня не осталось сил даже на слезы, да и считал я их неуместными: чего реветь над испорченной своими руками судьбой? За те столетия, что я прожил, многому сумел научиться и не менее извлек из своей абсолютной непримечательности. Не сожалей, не скорби, не выражай больших радостей, работай, не покладая рук но не стремись к излишнему, не привлекай внимание, не лезь куда попало… этот список можно было продолжать до бесконечности, и именно когда я был на дне своего разума, повторяя этот жуткий перечень - он нашел меня.

Вспышка красного дала мне понять, что у мира все еще был цвет. Он укрыл меня зонтом, но от того промок сам. У меня не было сил подняться, даже выговорить жалкие “холодно ведь, зачем вы…” стоило мне огромных усилий, но он ни на цунь не сдвинулся.

Он подобрал меня, как паршивую псину, дал мне новый дом, работу, репутацию.. новую жизнь. Он вдохнул ее в меня, хотя сам был мертв вот уже 800 лет, и… не знаю уж, как это описать. Тогда я не различал, было ли мне холодно или тепло, радовало ли меня что то, огорчало или до невозможности злило. Гнев был самой яркой и понятной мне эмоцией, но являлся столь редко и исключительно, что даже Градоначальник удивлялся ему каждый раз, как первый. Я не выражал чувств, не позволял себе сказать слова против или выразить собственное мнение. Считал себя недостойным для такого. Все, что я помню - неизменная покорность и благодарность. И что то ещё? Что то непонятное, неописуемое, сдавливавшее мне сердце и раздиравшее лёгкие. Но я не смел не то, что сказать - даже подумать, предположить на секунду подобный вариант было для меня страшным неуважением…

Шли годы, мое поведение и характер проявляли себя с чужого позволения.. точнее просьбы. Наедине с ним я более не был абсолютно безмолвен, имел право поправить или не согласиться, иногда у меня даже спрашивали совета. Ни одной душе, будь то живой или мертвой, не было известно, как я дорожил этими моментами. Я помню каждый без исключения и горжусь этим, если честно. Но как же я мог сказать? У него есть своя цель, свой ориентир. Он ищет Его Высочество Наследного принца Сяньлэ вот уже не первый век, если бы я отяготил его знанием о своих с трудом признанных чувствах, и не доведи судьба, захотел бы взаимности… я бы вырвал себе сердце сам и проклял свой обескровленный труп. Но, видимо, небеса были милостивы ко мне хоть раз за эту долгую жизнь.

Со временем я стал замечать, что ко мне относились теплее. Поначалу я был твердо уверен, что мне лишь кажется, что это всего лишь игры моего разгоряченного воображения, но со стороны будто наоборот пытались развеять сомнения. Каждый раз, как о моем состоянии, эмоциях или желаниях беспокоились чаще привычного, я невольно отвечал вовлеченнее. Чем чаще меня спрашивали - тем больше я походил на дурного щенка. Мне было так стыдно, что я своей маске был очень благодарен. Отлично складывалось, ведь ловили меня в рабочее время.. точнее, рабочее оно у меня всегда, просто был я в патруле или чем то крепко занят, по сему деревянный образ с лица не спускал. Я бы не вынес позора за свои горящие щеки, честное слово. Не то чтобы я не умею держать себя в руках, просто.. это стало так невыносимо спустя столько лет, что на грани абсолютного смирения покоится отчаянный радикализм, опасно подпаливая фитиль откровенного риска. Дальше было только напряженнее.. для меня. Обыкновенно я получал далеко не одно задание, связанное с Его Высочеством, в неделю, а то и в день, и слышал его упоминание из уст Градоначальника не менее 10 раз за двое суток, когда кроме нас в кабинете никого не оставалось. Я уже настолько привык к имени этого небожителя, что оно стало несколько успокаивать меня, напоминая, что стабильность и знакомый порядок вещей не нарушен. Но вместе с улучшением отношения сократились и упоминания. Однажды я спросил, стоит ли снова отправить кого то в разведку, или опросить не местных существ о Принце, но мне лишь дали немного пустяковых заданий, уверив, что в том нет нужды. Всякие мелочи, слишком заметные для внимательного человека, шаг за шагом ломали мою многолетнюю выдержку. Чэнчжу вел себя так легко и беспечно, а мне хотелось разбить себе голову собственной лопатой, лишь бы более ни единой мысли не было в ней.

Затем мне было приказано не надевать маску в присутствии господина, но лишь когда нет посторонних глаз. Этот приказ был похож на просьбу больше, нежели на новое правило, но в любом случае - ослушаться веления я не смел. Оставляя маску на поясе, я чувствовал себя крайне беззащитным перед этим человеком. Так тщательно за своим дыханием и мимикой я не следил ещё никогда, ведь особенно то и поводов не было: такой красочной гаммы чувств я не испытывал, будто бы, с раннего детства. Мои руки не дрожали при письме, неаккуратных пятен туши на бумаге тоже не проступало, но кто бы знал, скольких усилий мне это стоило. Чужой взгляд ощущался жаром на коже, словно солнечный луч под увеличительным стеклом направили на нее. Не оглядываться на наглость и разглядывания было воистину настоящим испытанием. Я точно не понял, в какой момент все так круто развернулось туда, куда я и в лучшем сне пожелать не имел права.

В канун нового года я все ещё имел множество незавершённых дел. Было так, не знаю, как бы сказать.. страшно сидеть за письменным столом, ведь Градоначальник был абсолютно рядом, а не за другим рабочим местом, как обычно. В полной тишине лишь испачканный тушью ворс кисти шуршал по мягкой бумаге, как вдруг он тихо позвал меня по имени. Я помню как вздрогнул и почувствовал сильные удары в груди. В ушах стало так шумно от этого стучащего предателя, но повернулся я чинно, как ни в чем ни бывало… по тени ухмылки в приподнятом уголке глаза было понятно, что ему было все прекрасно слышно. То, чего я точно не мог предугадать, это его фразу… “Новый год ведь, так? Если у тебя есть что то крайне непростительное — ты можешь сделать это прямо сейчас и никогда, даю слово, не будешь за это наказан или осужден. Мой тебе подарок.” Я наизусть ее помню, верите? Мой взгляд забегал по чужому лицу, сердечный ритм мне никак не поддавался. Думать нужно было быстро, и я явно был не в себе. Глядя Чэнчжу в глаза я промедлил с долю мгновения, опустил взгляд к маске на поясе, одним движением отвязал ее и.. приставив к бледному лицу демона, поцеловал вырезанные из дерева губы. Невесомо и крайне непродолжительно, но очень понятно. Я не хотел видеть выражение его лица… все, что я собирался сделать, это бросить маску и немедленно сбежать к себе, оставив бумаги и работу над ними, но ровно когда я вознамерился это сделать - он крепко сжал мое запястье, отодвинул руку и маску в ней, повторяя то же самое, но без деревянной преграды. Я опешил, выронив образ с глухим стуком об пол..

Это было так, как я представлял себе когда то. Губы его были прохладными, но не ледяными, и все ещё мягкими. У меня отняло дыхание, все мысли были заняты только этим моментом.. отстранившись, Хуа Чэн действительно улыбнулся, не скрывая теперь своего хитрого довольства, а я.. с обомлевшей опаской открывал глаза. Лишь убедившись, что я его вижу, он ослабил хватку на запястье, дал руке выскользнуть, поймал ее за утратившие силу пальцы, поднес к губам и оставил невесомые поцелуи на костяшках. Я не краснел так даже в самых постыдных сценариях, как от такого целомудренного жеста. Пока у меня на глаза наворачивались слезы, то ли счастья, то ли недоумения и лёгкого страха, все решилось с его cловами. Моя мечта, преследовавшая меня как мучитель и спасение в одном лице, стала явью. Меня.. любили в ответ.