hunger and Vikki

— Ты опять не спишь.

Вики появилась в дверях спальни, и её голос прозвучал как колокольчик звонкий, чуть с хрипотцой со сна. Четыре белых крыла были слегка растрёпаны, а длинные волосы спутались, но она была прекрасна в этом утреннем беспорядке. Голод сидел на краю кровати, уже одетый в чёрную рубашку, с папиросой в пальцах, и смотрел в окно на бесконечный серый рассвет Небес.

— Я не могу спать, когда рядом нет тебя, — ответил он, не оборачиваясь, но в его голосе послышалась та самая тоска, что всегда висела в воздухе вокруг него.

Она подошла ближе, и её босые ноги ступали по холодному полу мягко, почти бесшумно. Вики забралась на кровать сзади, обхватила его за плечи и прижалась щекой к его спине, обнимая. Её крылья развернулись, накрывая их обоих мягкое, тёплое одеяло из перьев.

— Брось, — прошептала она ему в затылок. — Брось эту дрянь.

Он послушно потушил папиросу о подоконник, хотя это было бессмысленно. Небеса не горели от таких мелочей. Его длинные пальцы легли на её руки, сжимавшие его грудь. Холодные, как всегда, но она не дёрнулась.

— Ты пахнешь сном, — тихо сказал он. — И теплом. Я забыл, как это — чувствовать тепло.

— Тогда запоминай, — она чмокнула его в плечо, а потом в шею, оставляя влажные, тёплые следы. — Запоминай каждую секунду, потому что я не дам тебе забыть. Ты будешь чувствовать тепло столько, сколько я буду рядом.

Он повернулся к ней лицом, взял её лицо в ладони и поцеловал медленно, почти благоговейно. Его холодные губы коснулись её губ, но это не было неприятно, это было странно, как прикосновение к чему-то далёкому, что вдруг стало близким.

— Я люблю тебя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— Я знаю, дурак, — ответила она, улыбаясь, и погладила его по щеке. — Я знаю.

Вечером они лежали на диване в гостиной. Вики читала какую-то земную книгу, которую притащила из мира людей, любовный роман, полный глупых страстей и драмы. Голод лежал у неё на коленях, и она машинально перебирала его длинные чёрные волосы, запутывая пальцы в пряди и распутывая их снова.

— Ты слушаешь? — спросила она, не отрываясь от книги.

— Нет, — честно признался он. — Я слушаю твой голос. Он успокаивает мою пустоту.

Она фыркнула, захлопнула книгу и отложила её в сторону. Потом наклонилась, поцеловала его в макушку и провела пальцами по его вискам, нежно, будто пыталась стереть вековую усталость с его лица.

— Ты такой странный, — прошептала она. — Тысячи лет ты живёшь, а говоришь как влюблённый подросток. И это так трогательно, что я хочу тебя задушить.

— Души, — равнодушно ответил он, прикрывая глаза. — Может, тогда я наконец почувствую что-то, кроме тоски. А, нет, погоди. Я чувствую твои пальцы в своих волосах. Это единственное, что удерживает меня здесь.

Она наклонилась ниже, прижалась губами к его лбу, задержалась на секунду, потом спустилась к бровям, к вискам, к скулам, целовала его лицо так, будто он был последним сокровищем на Земле. Он не шевелился, только тихо дышал, и его ледяное дыхание касалось её кожи, но она даже не морщилась.

— Ты хоть когда-нибудь отдохнёшь? — спросила она между поцелуями. — Ты постоянно в напряжении. Я чувствую, как твоё тело каменеет, когда ты думаешь о чём-то.

— Я думаю о тебе, — ответил он, открывая глаза. — И это самое опасное, что я могу делать. Потому что если я потеряю тебя, я перестану быть Голодом. Я стану просто пустотой.

— Ты не потеряешь меня, — твёрдо сказала она, сжимая его лицо в ладонях. — Я слишком громкая и слишком упрямая, чтобы умереть или исчезнуть. Я буду надоедать тебе вечность.

Он улыбнулся редко, едва заметно, но она заметила. И эта улыбка растопила в ней всё, что ещё можно было растопить. Вики наклонилась и поцеловала его в губы нежно, любя, горячо, вкладывая в этот поцелуй всю свою душу, все свои четыре крыла и всю свою жизнь, которую она решила посвятить этому мёртвому, холодному, циничному Всаднику.

«Нет ничего более тёплого, чем его холод», — подумала она. — «И ничего более живого, чем его пустота».

Утром Голод проснулся от того, что кто-то тяжело дышал ему в ухо. Открыв глаза, он обнаружил, что Вики обхватила его руками и ногами, а её четыре крыла полностью накрыли их обоих, словно огромный белый кокон. Она спала, и её лицо было расслабленным, беззащитным, почти детским.

Он не шевелился. Он просто лежал и смотрел на неё. Его холодные руки лежали на её талии, и он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть это мгновение. В его груди, там, где должна была быть пустота, вдруг появилось странное ощущение, не боль, не радость, а какая-то тёплая тяжесть, которую он не мог объяснить.

«Это и есть любовь», — подумал он. — «Она не убивает меня, а воскрешает».

Она пошевелилась во сне, пробормотала что-то невнятное и прижалась к нему сильнее, уткнувшись носом в его шею. Он тихо вздохнул и поцеловал её в макушку.

— Сладких снов, моя громкая, — прошептал он. — Сладких снов.

Она улыбнулась во сне, и он понял, что, наверное, впервые за тысячелетия он готов жить.