hommage 1979

1979, Париж

В просторных апартаментах Пьера де Сенье совершенно тихо.

Закатное солнце медленно крадется из углов со вкусом обставленной гостиной к окну, чтобы затем упорхнуть в ночь. Уильям сидит в кресле, выпрямив спину и закинув ногу на ногу, и без особого интереса читает какую-то французскую корреспонденцию. Он не переоделся после ресторана, поэтому на нем привычный костюм. На столике рядом курится забытая сигара и медленно тает лед в стакане недопитого виски. Пьер, недавно вернувшийся из ванной, вальяжно развалился на большой красной софе, раскинув руки в стороны и неторопливо докуривая очередную сигарету. Края белой рубашки слегка влажные, вода стекает с мокрых кудрей за невыглаженный воротник. Медленным взглядом он обводит своды своего нового жилища. Совсем недавно ему захотелось стать владельцем апартаментов, переделанных в таковые из комнат для прислуги на последнем этаже, как это стало модно у современных французских художников и актрис. Но мысли Пьера были уже совершенно не здесь.

— Ах, что я только что вспомнил… — блаженно протянул он, жмуря глаза.

Уильям ничего не ответил, его лицо так и осталось скрыто за газетным разворотом. Кому вообще интересны вечерние газеты? Только таким занудам, как Темзенд. Все равно все самое интересное происходит ночью, и напишут об этом только в утренних. Чтобы обратить на себя внимание, Пьер сползает на софе чуть ниже и, дотянувшись ногой до кресла, в котором сидел гость, толкает мысок его туфли. В ответ газета что-то пробурчала.

— Размер своего внешнего госдолга?

— Лучше.

Пьер откинулся на подушки, устраиваясь поудобнее, и прикрыл глаза, приготовившись воскрешать в памяти события давно минувших дней.

— Тринадцатый век.

— О, Господь всемогущий, — ровным голосом, приправленным ноткой иронии, ответил Уильям, — И ты, разумеется, говоришь про оммаж.

— C'est exact, — подтвердил Пьер, затягиваясь сигаретой, — Как мило, что ты тоже вспомнил об этом.

— Я просто знаю, как выборочно работает память в твоей кудрявой голове.

В комнате раздался тихий бархатный смех Пьера. Стряхнув пепел в хрустальную конфетницу, что стояла рядом с ним, холодным боком прижимаясь к обнаженному бедру, мужчина на несколько секунд замолк, задумчиво глядя перед собой — или внутрь себя. Воспоминания уносили его далеко в истертые временем и давно разрушившиеся комнаты замков, освещенные быстро таявшими восковыми свечами, хранящие так много уже никогда и никому не поддавшихся тайн… Все это заставляло его чувствовать себя старым.

— Разве ты не скучаешь по тем временам?

— Скучаю. Особенно по тем годам, когда ты тихо сидел под английской властью и не мешал мне жить.

— O-oh, oui.… — с удовольствием протянул Пьер, — Пятнадцать лет страстного…

— Шестнадцать, — с удивительным нажимом перебил Уильям, опуская газету и устремляя взгляд прямо в хитрые голубые глаза, — Шестнадцать лет страстного… 

— Сопротивления. 

Уильям издал страдальческий стон и снова скрылся за газетой, в четвертый… нет, пятый раз читая одну и ту же строчку. На несколько секунд в гостиной повисла тишина. Повинуясь очередному порыву, Пьер вытянул ногу вперед, проводя ею вверх по лодыжке Уильяма и задирая штанину его брюк.

— Миленькие подтяжки, — улыбнулся он.

Уильям усмехнулся и убрал от него ногу.

— Английского производства.

Пьер закинул лодыжки на подлокотник софы и развалился на мягких подушках. Спокойно докурив сигарету, потушил ее о хрусталь. Задумчивые глаза, устремленные в белый потолок, медленно заволакивал туман прошлого. Наконец, мягкий и вкрадчивый голос:

— А ты помнишь, что было сразу после… После оммажа в том году?

В ответ — тишина, наполненная мерным тиканьем часов, доносящимся с кухни. Пьер тихо вздохнул и уже был готов отступить, как вдруг заметил, с какой силой тонкие пальцы стискивают несчастную дешевую газетную бумагу, и тут же из-за разворота раздался удивительно нетвердый голос:

— И что же было сразу после?

Губы Пьера растянулись в довольной улыбке, и он опустил ресницы.

Декабрь холодный, колючими поцелуями касается щек, дышать даже больно, если неаккуратно вздохнуть. Руки не занять, кинжала не оказалось в сапоге, как знал, что слушать советника плохая идея.

А сердце стучит, как больное. Зритель для его плачевно состояние в такой день ни к чему, особенно вот такой.

– Я понимаю, ты теперь мой вассал. Но это не значит, что нужно следовать за мной по пятам, Londres, – не смотрит на нарушителя, несколько часов назад стоявшего перед ним на коленях. Чувствовалась в этом какая-то фальшь, которую Пьер ещё готовился осознать в полной мере.

– Ты исчез посреди пиршества. Только вина выпил несколько кубков. Не разбавленного.

– Следил за мной, да? Ох, маленький варвар, как некрасиво...

– Н-на тебя приятно смотреть...

Пьер заглатывает тянущуюся нить колкости, которая теперь напоминает рыбью кость поперёк горла. Сглотнуть не получается, как и достать. Да что же это такое, почему этот кутенок умудряется говорить настолько глупые вещи, что даже ругать его за просторечие не получается?

Сидеть под деревом на плитах скамьи неудобно, горностайку он скинул, остался в парадной одежде,которая вообще не греет. Пожаловаться, что мех для мантии был худым? Идея хорошая.

Растирая кулак о ладонь, отвлекаясь на искры припорошённых мертвых кустов, Пьер пропускает, как его замерзшие ладони начинают болеть от наступившего тепла. Как умудрился пройти по хрустящим листьям и веткам в пороше, загадка. Почти белая макушка Уильяма где-то на уровне груди, неровная челка почти не скрывает поддетых волнением светлых глаз. На ресницах капли от талых снежинок, будто неправильные слезы.

«А у него всегда были такие веки? Будто печь чистил и глаза протёр руками».

Ладони у Уильяма немного крупнее, суше, пальцы как ветки, но тёплые на фоне окоченевших рук Пьера. Накрыв его кисти лодочкой, как перламутровую хрупкую ракушку. Немного нервно большими пальцами по линии улыбки мягкой мышцы от большего до указательного. Уильям бережно, как древний пергамент, гладит, едва-едва касаясь. К коже постепенно в этих местах начинает возвращаться чувствительность. Больно. Кусается.

Пьер кривит рот от режущей боли, но Уильям продолжает держать его руки и согревать маленькими движениями. Странно правда, что не дышит на них, с дыханием было бы быстрее. Кончики его ладоней растапливают кровь на сгибе пясти, от чего кожа становится липкой.

– Не хватило оммажа, чтобы обласкать мне руки? – облизывает губы Пьер, переходя на шёпот.

– Не хватило. Но гордость у меня тоже есть.

А ресницы то опускаются ниже, талый снег спадает каплей на розовую скулу. Ничего не чувствующими толком пальцами, Пьер тянется к сладкой слезе, размазывая ту по коже под глазом.

Уильям под руками замирает, совсем дышать перестаёт. Совсем ломается.

Прижимается чуть тёплой щекой к холодной ладони, продолжая держать вторую руку в тонких пальцах, но уже захватив её между. Щека согревает быстрее от прилившей крови, чем сцепленные пальцы.

Сквозь бледные тонкие губы Пьер видит тонкую струйку пара, почти прозрачную на густом морозе. Она попадает на запястье, робко целует венки выглядывающие из-под рукава. Уильям поворачивает голову немного, пальцы Пьера зарываются в светлые пряди у корней, процарапывая. Лондон почти втирается щекой в ладонь, губами находя пульс в мягкости под большим пальцем, выдыхая жаром, а не теплом.

«Нет у тебя гордости, только не передо мной», – с каким-то острым трепетом думает Париж, рассматривая своего вассала сверху вниз.

Пьер сжимает пальцы на руке, которую держат белые ладони, переплетая их. Подушечками мягкими на костяшки покрасневшие. Уильям на это роняет дрожащий выдох в центр ладони, поднимая взгляд. Светлые ранее глаза потемнели. Пульс под пальцами на виске участился.

– Хочешь, – Париж сам не понимает почему так сложно говорить, губы не слушаются, хочется опуститься вниз или притянуть к себе чужой рот. А ведь близко, между ними не больше расстояние чем от локтя до кончиков пальцев. Облачко пара даже не смеет растаять на холоде. – Ты ведь хочешь...

– Лиам! – доносится из-за ветвей мальчишеский голос. Прохлада и ветер снова обдувает со всех сторон, в ушах не только пульс свой и чужой, раздается галдеж птиц и треск деревьев. Если прислушаться, можно услышать инструменты за стенами. Хрупкий купол из льда разбивается.

«Маленькая дрянь, вот кто тебя сюда звал?!»

Уильям резко отворачивается в сторону голоса, отнимаясь от ладони. Пряди его волос соскальзывают с пальцев Пьера, когда он поднимается с колен и отпускает согретую кисть. Без него холодно сразу становится. Тонкая корка льда хрустит, когда он отходит.

Париж не спешит подниматься следом, вот ещё, сюзерену бегать за вассалом. Тем более за вассалом вассала... или что там за отношения у этих двоих.

Он просто смотрит как Лондон пропадает в переплетах черно-белых ветвей кустовых цветов и деревьев. Его фигура ещё какое-то время остаётся в поле зрения, а потом его тянут обратно, в замок. Уильям же ведёт плечом, боязливо оборачивается на Пьера пока его тащат за руку, видно плохо, далеко и смеркается уже. Но он точно смотрит.

– Иди, – говорит не успевшими согреться губами Париж. Говорит самому себе, ведь не слышит и не видит никто.

Пьер остаётся один, как до прихода Уильяма. Руки все ещё тёплые, хоть и мёрзнут опять.

— Ах, mon cher, видит Бог, единственное, о чем я жалею, так это о том, что не заставил тебя остаться, — безуспешно щелкая зажигалкой, промурчал Пьер.

Уильям шумно выдохнул и расслабил галстук. Убрав газету в сторону, сам потянулся к своему портсигару, но он оказался пуст. Пьер лениво перевел взгляд на лицо своего собеседника и, улыбнувшись, прикрыл рот рукой, когда заметил, насколько красными были его щеки.

— Молчи, — строго сказал Уильям, поймав этот веселый взгляд, и откинулся на спинку кресла.

Еще несколько минут прошли в тишине. Пьер болтал ногой, с улыбкой рассматривая Уильяма с ног до головы, а тот, словно задумавшись о чем-то, неподвижно сидел в кресле, держа на коленях сложенные пальцы. Вечер, вдруг ставший томным, перетекал в ночь. Залитая прелестным розовым светом комната погружалась в синий. Тяжелую, как прошлое, но все же такую приятную и многозначительную тишину невовремя разрушил звон настенных часов.

— Помнится, у тебя были планы, — неожиданно вставая, сказал Уильям и стал собирать по комнате свои вещи.

— А ты шепни — я все отменю.

— У меня самолет.

Найдя англичанина взглядом, Пьер чуть запрокинул голову на подушке, чтобы увидеть его глаза, а тот, подойдя к софе, вытащил из кармана зажигалку и поджег сигарету, зажатую между губами Пьера

— Настоящий джентльмен, — улыбнулся тот, пытаясь воссоздать английский акцент, что вызвало улыбку на губах Уильяма.

— Je parle votre langue sans accent. 

Пьер выдохнул струйку горького дыма в воздух и прикрыл глаза. Задрожали ресницы.

— Заводит.

Уильям усмехнулся и, застегнув пиджак, вышел в прихожую. Пьер тут же поднялся, чтобы пойти за ним.

— Неужели тебя совсем не тронуло все, о чем я тебе сегодня напомнил? — наигранно обиженный голос театрально надломлен, — Какой же ты все-таки черствый, невыносимый…

Выпрямившись, Уильям развернулся к нему.

— Разумеется, тронуло, — не думая, он осторожно поправил почти что сползшую с плеч Пьера рубашку, застегнул несколько пуговиц и аккуратно оттянул тонкую ткань вниз, выпрямляя, — Теперь мне будет, о чем поразмышлять в полете.

Пьер посмотрел на него из-под бровей, хмурясь.

— Меня уже ждет водитель.

Уильям привычным жестом наклонился, подставляя щеку для поцелуя, и Пьер, взявшись за его локоть обеими руками, встал на носочки, чтобы прощально прижаться губами к гладковыбритой коже. Уильям вновь небрежно бросил взгляд на свои наручные часы и, как только мужчина отпустил его руку, подхватил свой зонт и портфель. Он уже был готов уйти, но, на секунду поймав на себе взгляд, вдруг остановился. Пьер слегка вопросительно поднял брови. Через несколько секунд Уильям нерешительно отпустил свои вещи, а вместо — взял чужие мягкие руки в свои. Медленно подняв их к своему лицу, поочередно прижался губами к тыльным сторонам ладоней, ни на миг не отрывая взгляда от удивленно распахнутых голубых глаз. В завершение легко прикоснувшись к самым кончикам пальцев, мужчина отпустил его и вновь развернулся к выходу.

— Доброй ночи, Париж.

Пьер шумно вздохнул и на секунду зажмурился, когда входная дверь захлопнулась прямо перед его лицом. На несколько секунд он так и остался стоять в опустевшей прихожей, но затем, встрепенувшись, вернулся в уже подернутую сумеречной полутьмой гостиную.

Пьер провел ладонью по спинке кресла, в котором только что сидел его гость, и сам опустился в него, подпирая голову ладонью. Лениво обвел взглядом столик, на котором остались использованные им вещи: послеобеденная сигара, пустая чашка чая из сервиза, платок и недопитый стакан виски. Лед в нем давно растаял. Кончиком указательного пальца Пьер поболтал в янтарной жидкости, а затем провел по краям стакана в том месте, к которому недавно прикасались губы, и, подняв палец к лицу, погрузил в свой рот, тут же ощутив на языке горечь крепкого алкоголя. И чего-то еще.