hockey

Ледяной ветерок щипал щеки, но Оливер этого почти не замечал. Он стоял в воротах, широко расставив ноги в тяжелых «блинах» щитков, и чувствовал себя не человеком. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, закованные в ловушку и блин, были тверды.

Карьера его складывалась удивительно. Еще в детской дворовой команде, где шайба вечно норовила проскочить между щитков, он поймал ее зубом. Без шлема.

«Вуд или поймает, или умрет, но не пропустит».

Так говорили все и все время. Теперь, в восемнадцать, он был местной знаменитостью. Журналы «Спорт-экспресс» и «Хоккейный вестник» печатали его фотографии, серьезное лицо, светлые короткостриженные волосы прилипли ко лбу, во взгляде - ледяная решимость. Девушки приносили ему на матчи плюшевых медведей и целовали красной помадой шлем и итак красные щеки, а парни выкрикивали его имя так, словно он забивал голы, хотя он их только отбивал.

В этот вечер стадион был пуст. Лишь холодный свет прожекторов заливал лед, делая его похожим на огромное зеркало. Вуд выехал разминаться один. Шайба послушно прыгала на крюке клюшки, описывая немыслимые восьмерки. Он разгонялся, резко тормозил, взметая фонтан ледяной крошки, и снова летел. Дыхание прерывалось в мелкий крохотный кашель, захлебнул чуть больше воздуха. Круг за кругом, пока щеки не стали пунцовыми, а дыхание не превратилось в пар. Глаза горели, а ноги жгло.

Он не заметил, как на трибуне появился мужчина в строгом пальто и дорогой кожаной папкой в руках. Это был один из тех напыщенных спонсоров,коих он видел недавно в живую,тот самый, от которого пахло деньгами. Мужчина долго наблюдал, как Вуд выделывает "пируэты", как жадно он глотает воздух, и в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Вуд! – голос эхом разнесся под куполом.

Оливер остановился на льду чуть пригнувшись и посмотрел в сторону звука. Сощурил глаза,лёд жутко отражал свет ламп и подъехал к бортику, тяжело дыша. Он снял перчатку, и пар повалил от его разгоряченной руки. Мокрые волосы прилипли к вискам.

– Тебя хотят обменять, – без предисловий сказал мужчина, глядя на парня в упор.

Вуд смутился, покраснев еще больше.

– Че за команда? – спросил он хрипло, вытирая пот рукавом свитера.

–Паддлмир Юнайтед, ты наверняка от них слышал, – Мужчина выдержал паузу, наслаждаясь эффектом,– Говорят, ты им нужен. В ворота. Но сперва - практика.

Оливер молчал. Он умел молчать, когда внутри все клокотало. Только кивнул, пряча глаза. Рукопожатие спонсора было сухим и крепким, как лед под ногами.

«тебя ждёт большое будущее с ними». Мужчина развернулся и ушел, и шаги его затихли в пустоте коридора.

Вуд остался один. Минуту он стоял неподвижно, глядя в одну точку. А потом... Потом стадион вздрогнул. Оглушительный, дикий крик радости разорвал тишину. Вуд отбросил клюшку, сдернул шлем и, путаясь в огромных вратарских «ляжках», закрутился из стороны в сторону улетая в некоторые стенки. Он прыгал, как медведь, кружился, спотыкался о собственную ловушку и снова взмахивал руками. Сердце пылало, а из глаз полились слезы счастья, что тут же начали печь ледяные щеки, и кажется с этим счастьем лёд под ногами мог растаять. Голова земерзла.

Но никто не видел. Только лед, прожекторы и его собственное, безмерное счастье. Внутри все пело. Мечта, которую он лелеял с детства, о которой молился по ночам, которую выгрызал зубами на каждой тренировке, она сбывалась. Он знал, за него будут рвать жопы. И он готов был рвать сам. Жизнь налаживалась. И карьера уходила в этот холодный воздух, где пахло победой.

***

Пахло резиной и чужим потом. В раздевалке было тесно от огромных тел. Оливер Вуд сидел на скамейке, вжав голову в плечи, и чувствовал себя мышонком, случайно забежавшим в берлогу медведей. Ему было восемнадцать, а этим лбам - за двадцать три, двадцать пять. Они брились настоящими станками, пили протеиновые коктейли из огромных шейкеров и разговаривали о бабах таким тоном, будто варили сталь.

Но стоило Вуду выйти на лед, все менялось. Медведи становились няньками.

– Ноги шире, малой! – ревел кто-то сзади, и тяжелая клюшка шлепала его по щиткам,– Не бойся, я этого галантного козла уроню, если он к тебе полезет.

И правда - уронили. За него били морды. За него драли глотки. Когда в прессе поползли слухи, что «Северная Звезда» хочет перекупить Вуда, старожилы команды во главе с здоровенным Нильсеном пришли к тренеру с ультиматумом: «Этот парень наш. Не отдадим. Хоть всю шайбу собой закроем, а не отдадим».

Вскоре Оливеру выдали новую форму. На спине красовалась цифра один. Первый! Он смотрел на этот номер в зеркале раздевалки, и губы сами расползались в улыбку, глупую, мальчишескую. Сердце колотилось от гордости.

После побед он влетал в раздевалку, натыкаясь на чужие кулаки, которые тут же начинали трепать его по шлему, по плечам, по спине. Он краснел, отмахивался, но глаза сияли. А когда команда выходила на разминку под открытым небом, Вуд махал своим фанатам девчонкам с плакатами и восторженными глазами. Он строил им рожицы, надувал щеки и тут же смущенно отворачивался, делая вид, что очень занят клюшкой.

Он любил свое дело до дрожи, до спазма в горле.

И ревновал. Сильно, прям до психов побитой собаки.

Однажды на тренировку притащился какой-то запасной вратарь из молодежки. Высокий, тощий, с наглыми глазами. Вуд видел, как тот крутился возле скамейки спонсоров, как нарочито ловко ловил легкие шайбы. Оливер стиснул зубы и в следующей смене отработал так, что шайба не прошла бы даже в щелочку от конька. Тренер кивнул. Спонсор посмотрел на Вуда, потом на того парня и отвернулся. Чужак исчез.

Игроки копировали его манеру. Оливер замечал: Нильсен начал так же выезжать из угла, как он, а защитники стали держать клюшку «под Вуда». Его слушали. Он не был капитаном, но когда он открывал рот на собрании, в раздевалке становилось тихо. Все знали к главным играм их готовят по-особенному, и без Вуда в воротах эта подготовка теряла смысл.

***

Тренировка не задалась с самого утра.

Тренер Арчи Лопес, маленький, злой, с красным лицом, похожий на бульдога, гонял команду до седьмого пота. Вуд пропустил две шайбы подряд. Обе - дурацкие, рикошетом от своих же. Он видел, как Арчи побагровел, как налились кровью его глазки.

–Вуд! Ко мне! – рявкнул тренер так, что лед, кажется, пошел трещинами.

Лопес схватил его за шкирку вратарского свитера и выволок с пятачка, будто котенка, нашкодившего в тапки. Оливеру пришлось наклониться, тренер был ниже на голову, но голос его пробивал даже сквозь шлем.

–Ты что творишь?! Ты где видишь шайбу! Ты в дырочку смотреть пробовал, а не в небо?! – орал Арчи, тыча пальцем в лед. – Вот здесь твой проеб! Здесь! Разжевать тебе? Или уже на картинке нарисовать!

Вуд молчал. Он смотрел в злые глаза тренера, но мысли уходили куда-то в сторону. В голову лезло: «Меня хотят заменить. Точно хотят. Тот молокосос со спонсорами. Сейчас отдадут номер один, и пойду я...» Мысли были липкие, противные, они поедали тело изнутри, делая ватными ноги.

– Слышишь ты меня или нет?! –Лопес толкнул его в грудь. — Сядь на банки! Остынь! В следующий раз поедешь на трибуну, и надолго!

Вуд не выдержал. Он стащил шлем; мокрые короткие волосы встали дыбом, и, не глядя ни на кого, побрел к скамейке. Сел. Шайбы летали мимо, партнеры кричали, но он ничего не слышал. Только пустота в ушах и противный звон.

Вдруг рядом кто-то тяжело опустился. Вуд поднял глаза - тот самый спонсор. Мужчина в дорогом пальто, с сединой на висках. Он молча положил горячую тяжелую ладонь на холодный наплечник Оливера.

– Ты устал, приятель, – сказал спонсор негромко, по-отечески. –Нужно отдохнуть.

Вуд дернулся, хотел ответить, но в горле застрял ком. Он сглотнул и прохрипел:

– У нас скоро важная игра, – выдохнул он. – Решающая. Можно сказать.

Голос дрогнул. В эту секунду на другом конце площадки его друг, долговязый защитник Жуан Ле Раф,бразилец, сцепился с Арчи. Жуан орал на тренера, размахивая клюшкой, доказывая, что пропущенные шайбы - не вина Вуда, что рикошеты - это защита облажалась, что парня выживают из команды.

Оливер смотрел на эту сцену и вдруг почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Стыд. Горячий, детский стыд за свою слабость. Он резко встал, сбросив руку спонсора. Он не должен так ревновать,он не должен сдаваться, не должен допускать того что бы старшие снова за ним няньчились. Ноги чуть дрожали, но он сделал шаг, другой - прямо к орущей парочке.

– Я выполню это! – крикнул он громко, перекрывая шум.

Арчи и Жуан замерли, обернулись.

Тренер подошел вплотную, Уперся взглядом в глаза Вуда. Помолчал. Потом коротко, зло ткнул кулаком в грудь парня. Оливер качнулся назад, но устоял. Нога в коньке уперлась в напольное покрытие, и он не сделал ни шагу назад.

–Конечно, выполнишь, – процедил тренер. – Иначе быстро найдем замену.

И ушел, хлопнув дверью площадки.

Вуд стоял, тяжело дыша. Свитер взмок, сердце колотилось где-то в горле. Друг хлопнул его по плечу и укатил к остальным. А Оливер все стоял и смотрел в одну точку.

Справится ли? Вопрос висел в воздухе, холодный и колючий, как ледяная крошка. Вокруг гудел каток, летали шайбы, а в душе у парня номер один было пусто и страшно. Но где-то глубоко, на самом дне, еще теплился огонек. Тот самый, детский, который когда-то заставил его, маленького, первый раз встать на коньки и не упасть.

«Справлюсь, — подумал он. — Должен справиться. Я же Вуд».

***

Он проебался. Жестко. Безоговорочно. Так, что даже лед под коньками, казалось, трещал от стыда.

Последний период тянулся как резиновый. Шайбы летели в Вуда одна за другой, и каждая находила лазейку. То под мышкой, то между щитков, то рикошетом от собственного плеча - он их просто не видел. Вернее, видел, но тело было ватным, чужим. Противник раз за разом вколачивал шайбу в сетку, и с каждым голом Оливер чувствовал, как внутри что-то обрывается.

Трибуны гудели. Кто-то свистел, кто-то кричал его имя, но это имя теперь звучало как насмешка.

Когда прозвучала финальная сирена, он поймал последнюю шайбу – машинально, на рефлексе. И тут же увидел несущегося на него нападающего из команды соперника. Ирландец, здоровенный, с красной от злости рожей, размахивал руками и орал что-то про то, что Вуд специально подставился под удар, что он тряпка, что вратарь из него говно.

Вуд не думал. Вуд просто взорвался.

Он вылетел из ворот, отбросив клюшку, и врезался в ирландца. Кулаки молотили сами: по скулам, по челюсти, по корпусу. Он бил тяжело, с размаху, не чувствуя боли в теле, где то глубоко в душе - да. Где-то брызнула кровь ,чужая. В ушах стоял звон, мат, крики судей, но он ничего не слышал. Он видел только эту наглую морду, которая посмела лезть на его пятак, которая посмела обыграть его, уничтожить, растоптать.

– Вуд, охуел?! – орали свои, вцепившись в его плечи сзади.

Чужие оттаскивали ирландца. Оливера вырывали из свалки втроем. Он хрипел, брыкался, пытался вырваться, и только когда его прижали к бортику, понял, все кончено. Удаление, позор.

Шлем съехал набок, из-под него валил пар. Лицо горело, капилляры в глазах лопнули, и мир виделся сквозь красную пелену. Он орал. Орал на весь стадион, не свои слова, не мат, а просто - от боли, от бессилия, от того, что подвел всех.

Трибуны скандировали «Вуд! Вуд!» Девчонки рыдали, вытирая слезы варежками, но они не видели, как старшие игроки его команды - те, кто еще недавно бил за него морды, - молча взяли его под руки и поволокли с площадки. Не обнимая. Не утешая. Просто выводя, как нашкодившего пса, который опозорил всю свору.

В раздевалке было тихо. Только тяжелое дыхание и звон брошенной об пол клюшки.

Ребята молча стягивали форму. Кто-то уже ушел в душ, кто-то сидел, уставившись в пол. Вуд чувствовал их недовольство кожей. Оно висело в воздухе, тяжелое, липкое, как запах пота и несбывшихся надежд. Они умели проигрывать. Они были старше, опытнее, натренированнее. Но этот проигрыш был особенно грязным, особенно обидным из-за его вратарского провала, из-за его драки.

Оливер сидел на скамейке, не снимая шлема. Стыд жег изнутри сильнее, чем адреналин в крови. Он хотел провалиться сквозь лед, сквозь этот дешёвый линолеум на полу раздевалки – лишь бы не видеть этих спин, не слышать этого молчания.

– Оливер, иди остынь, – глухо сказал кто-то из старших, не оборачиваясь. Ното было лучшее, что он сейчас мог услышать.

Он встал, шатаясь, и побрел в душевую. Горячая вода хлестала по лицу, смешиваясь с потом и, кажется, слезами. Он тер себя жесткой мочалкой, будто хотел содрать кожу вместе с этим позором. Стоял долго, пока вода не начала обжигать.

Вылетел в коридор полусухой, на ходу натягивая толстовку с номером один, перекинув через плечо огромную спортивную сумку. Дверь раздевалки грохнула так, что эхо разнеслось по всему коридору.

Он почти бежал к выходу, но в холле его ждали. Вся команда. Человек девятнадцать. Стояли молча, смотрели. Кто-то скрестил руки на груди, кто-то просто перегородил проход.

Вуд замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он стоял перед ними; мокрый, красный, с разбитыми костяшками, с глазами, которые предательски щипало.

– Я... – голос сорвался. Он сглотнул, вытер лицо ладонью, мозолистой, все еще дрожащей. – Простите меня. Я... подвел. Я знаю.

В раздевалке повисла тишина. Кто-то кашлянул. Молодой Жуан дернулся было к нему, но старший Нильсен положил руку ему на плечо, останавливая.

Вуд не выдержал этого взгляда. Он развернулся и пошел к выходу, чувствуя спиной девятнадцать пар глаз. В кармане завибрировал телефон - агент, наверное, или журналисты. Может это фанаты в инсту наяривают.

На улице его ждали фанаты. Девчонки с красными от слез глазами, с плакатами «Вуд - лучший». Он остановился, сглотнул ком в горле и заставил себя улыбнуться. Механически, на автомате. Они кинулись к нему, обнимали, целовали в щеки, в лоб, в нос, мазали его лицо своей тушью и своими слезами. Кто-то сунул в руку мягкую игрушку, кто-то — шоколадку.

– Оливер, ты герой! – всхлипывала девчушка лет шестнадцати. – Мы с тобой!

Он кивал, улыбался, гладил их по головам и чувствовал, как внутри все переворачивается.

Потом было интервью. Короткое, злое. Корреспондентка с диктофоном лезла с вопросами про драку, про то, не боится ли он дисквалификации.

– Я справлюсь, – сказал Вуд в камеру, глядя прямо в объектив. Глаза его были сухими, голос ровным, – Это просто игра. Я выучу урок.

Никто не знал, что в эту секунду он сжимал в кармане ключи от квартиры так, что они впивались в ладонь, оставляя синяки. Никто не видел, как дрожали его пальцы, когда он садился в такси. Хочется домой,на родину ,что бы спокойно уткнуться носом в мамин фартук и слушать на сколько тихая Шотландия. Что бы погладил по голове кто то родной.

Дома он упал лицом в подушку, не раздеваясь. И только тогда, в одиночестве позволил себе опустить плечи, слезы не шли, не позволял Вуд себе расплакаться как маленький мальчик. Хотя хотелось,безумно.

В груди саднило. Команда молчала в Инстаграме. Никто не написал: «Забей», «Ты крутой», «Бывает». Молчали. И это молчание было страшнее любого крика.

–Вышвырнут, –стучало в висках. – Точно вышвырнут. Найдут другого. Спокойного. Который не дерется, который не орет, который умеет проигрывать красиво, правильно.

Он сжал кулаки, разбитые в кровь, и зажмурился. Стыд жег изнутри, разъедал душу, но где-то глубоко, под этим жжением, еще теплилась глупая, детская надежда. Что завтра будет новый день. Что он выйдет на лед. Что они простят. Что он сможет.

Справится?