heartless; fem!RanWan
Émryß & mauvelalouveБыли Небеса и Бездна.
Были золотые жетоны на драгоценных поясах, паровые облака, что заменяли птиц на улицах городов, шумные мастерские и искусственные теплицы.
Были чёрные от угольной пыли руки, пропахшие машинным маслом рабочие и затёртые таблички с именами пропавших в шахтах.
Их делили на два мира.
Одним людям приходилось задирать голову к облакам и звёздам, другим же — вглядываться в недра, гудящей от баровых машин, земли.
Их разделяли не столько километры, лифты, подъёмники и шахты.
Их разделяли желания, идеология и материальный достаток.
***
Четырнадцать — тот нежный возраст, когда мечты девочек должны сбываться. К их ногам начинают падать первые цветы от поклонников и поступать предложения о достойной карьере в обеспеченной семье.
Мо Жань четырнадцать — и это момент, когда не только девочки, но и мальчики, определяются со своей специализацией, чтобы в будущем стать опорой для общества. По крайней мере, такая система была угодна небесным городам, утопающим в металле — но в золоте и крепких сплавах.
К ногам Мо Вэйюй тоже падали цветы, которых она никогда не видела ранее, потому что на её родине не было живой зелени, да и металл там ржавел и изнашивался быстрее. Ей предлагали остаться под покровительством семьи, что с удовольствием передала бы подростку-наследнице знания о производстве автомобилей, невероятно популярных и дорогих.
Но Мо Жань не видела прелести в золоте и паровом двигателе четырехколёсной тележки. Мо Жань выбрала себе в наставницы Юйхэн Бэйдоу.
Эта женщина была гением современной инженерии: её руками создавались механизмы крупногабаритных Стражей, что охраняли покой столицы; ей разрабатывались новые станки и роботы-прислужники, которые только-только внедрялись на заводы и в госпредприятия; это Юйхэн подарила возможность своим согражданам прожить чуть подольше, чем велела судьба.
Юйхэн Бэйдоу, Чу Ваньнин, дарила механические тела и сердца не только машинам, но и людям.
Мо Жань, неназванный день стоя у ворот мастерской её будущей наставницы, считала лепестки искусственно выведенных яблонь под ногами и мечтала об одном. Ещё четыре года назад адским трудом — или благоволением судьбы — она отвоевала себе билет в Верхний сектор сети небесных городов. Она не может позволить себе эгоистично топтать дорожку заурядного клерка или механика в Верхнем царстве.
Мо Жань имела при себе цель: выучиться с отличием и обязательно заставить Чу Ваньнин собой гордиться.
Сердце её маленькое, но пылко горящее, билось ради того, чтобы помогать людям. Эта цель стоила всех страданий, пережитых сиротой в прошлом.
Возможно, Чу Ваньнин это тоже понимала. Поэтому в неназванный день всё же отворила двери мастерской для Мо Вэйюй.
***
Однажды солнечное утро, которое, на удивление, не омрачалось смогом городских фабрик, в конце концов стало одним из самых тёмных и неприятных воспоминаний в их жизни.
Мо Жань накануне исполнилось бы двадцать, и Чу Ваньнин с удовольствием провела бы драгоценное время со своей единственной ученицей, чтобы отпраздновать день рождения.
Вот только Мо Жань отказалась, твёрдо объявляя: она заранее купила билет в другой город, и уже завтра сдаст свой пропускной жетон в Верхнее царство. Чу Ваньнин не стоило бы беспокоиться, если бы её протеже мечтала о переезде.
Но Мо Жань хотела спуститься к рудникам — на землю — и занять должность управляющего горнодобывающей компании, которая в последние годы едва держалась на плаву. Юйхэн совершенно не одобряла, не принимала - и не понимала такое решение: столько лет Мо Жань обходила стороной чужие предложения о работе, и сейчас... Когда у них всё наладилось, а собственная мастерская уже разрослась до двух полноценных корпусов благодаря хозяйственным роботам и технике?
Она словно хочет сбежать.
— Мо Жань... Что люди скажут?
— Нам? Мне? Или тебе, Юйхэн Бэйдоу? Учитель, неужели в такой момент ты думаешь о репутации?
— Мо Вэйюй, не мели чепухи! Это разговор о Нижнем царстве, о заброшенных городах и копях! Я потратила столько лет не за тем, чтобы все техники и твоё мастерство канули в лету. Кем ты станешь, спустившись к рудникам? Ты этого жаждешь — загубить своё будущее?
— Я хочу сохранить чужое. Мне важны живые люди.
Чу Ваньнин задыхалась от гнева, вспоминая юную себя, а в голове словно раздавался скрежет напряжённых шестерёнок — думать трезво не получалось; все мысли были о том, что Мо Жань хочет сейчас покинуть её... Это невыносимо, это больно.
Это знание куда больнее, чем давящий на рёбра железный кулак в груди Юйхэн, что отбивал нестройный ритм.
Её чёрные, как уголь, глаза Чу Ваньнин все эти годы безмерно, но скрыто любила, не позволяя и тени горячей привязанности промелькнуть между ними, словно она и была одной из металлических кукол, как многие считали.
Но почему Мо Жань не заботилась о собственной жизни? Разве Чу Ваньнин её оттолкнула, разве она её напугала — дала повод?
Но дело было совсем не в этом, и сколько бы Мо Жань ни билась, объясняя, что жизнь в Нижнем царстве её не пугает, а вдохновляет на более серьёзные свершения — всё ради людей — наставница не отступала.
Чу Ваньнин знала, как работает каждый столичный механизм, как заставить железо принять форму человекоподобной сущности, как помочь грузовым поездам, что разработала Мо Жань под её руководством, встать на рельсы и лавировать меж облачных городов.
Однако, Чу Ваньнин понятия не имела, какой логике подчиняются людские чувства. Она хотела их контролировать, не осознавая, что стоп-крана у этого механизма не существует.
Возможно, её не зря осуждали и за спиной называли не совсем человеком.
— Чу Ваньнин, мне не стоило даже надеяться, что ты поймёшь! Тебя же заботят только жестянки, которые ты мастеришь за закрытой дверью. Я не помню ни дня, чтобы ты позволила мне хотя бы взглянуть на те чертежи в библиотеке, а это бы спасло столько жизней!
— Мо Жань! Следи за языком. О каких чертежах речь, ты говоришь, что я тебя чем-то обделила за время обучения?! — Чу Ваньнин сорвалась на крик, скинув инструменты со стола своей ученицы и напарницы по работе. Их было не так уж много — набор канцелярии и пара ножниц, о которые Ваньнин случайно порезала ладонь родной руки, но проигнорировала это. Остальные инструменты, вероятно, Мо Жань уже собрала в сумку.
— Учитель, я говорю о тех механизмах, что простым рабочим заменили бы руки и ноги — и даже больше. Но ты уже не занимаешься созданием этих вещей, верно? — Девушка со злостью смотрела на обнажённый протез наставницы, для которого даже рукав на одежде не предусмотрен был. Глаза от обиды налились кровью, и старшая мастерица неловко отвела руку назад, не давая себя рассматривать. Железа в ней было больше. Можно подумать, первый раз Мо Жань её видела.
Но осуждала вслух впервые — это точно.
— Скажи, Чу Ваньнин, после разработки тех хоз-роботов тебе совсем стало плевать на людей вокруг, кроме себя?!
На лицо Чу Ваньнин внезапно вернулась маска отстранённости, которая не предвещала ничего хорошего.
Да, Юйхэн Бэйдоу больше не мастерила протезы с появлением Мо Жань в её жизни — на это элементарно не хватало ни времени, ни ресурсов. Но больше последних, отчего работа над роботами-прислужниками стала первостепенной, дабы заиметь хоть какие-то крохи на возобновление проектов.
Однако, близкий человек считал её просто бесчувственной эгоисткой.
Железо ковало и закаляло другое железо. Теряя при неудачах частичку себя.
Но было ли кому-то дело до этого?
Этот факт заставил Чу Ваньнин будто погрузиться в холодную воду, как её руки ежедневно погружали в тары выплавленные штыри для механизмов. Чу Ваньнин остыла, запрятав искренние чувства глубоко в сердце, сделала для себя выводы.
Возможно, с годами она пожалеет, но в тот момент было важно лишь то, что своим упорством и грубыми словами Мо Жань подтвердила отсутствие взаимной привязанности. Она тоже видела в ней не больше, чем искусственную болванку, как и ровесники Юйхэн.
Чу Ваньнин не думала, что просила многого.
— Уйдёшь - пожалеешь. Один человек ничего не изменит...
— Посмотрим, учитель. Я уж уверена, что не пожалею. В отличие от некоторых.
***
Недели, месяцы текут стремительно, как горные реки весной — на пятый год жизни в Нижнем царстве Мо Жань перестаёт считать.
Для неё первостепенно благополучие её соратников и коллег, которые ежедневно забивают лёгкие строительной пылью и угольной сажей.
Чем больше хоз-роботов присылают на грузовых лифтах к ним в шахты, тем меньше желания у людей что-либо делать в принципе. Объёмы работ не сокращаются, в отличие от заработка и свежей земли, которую роют и бурят в поисках новых скважин и рудников.
Такими темпами, через две осени им нечего будет возделывать. Некому будет подниматься на работу, если очередной неисправный робот у станка выбьет глаз, оторвёт кому-нибудь запястье или руку целиком — как повезёт.
И Мо Жань не собирается тешить себя надеждами, случайными авось — она действует, не терпит; работает наравне со всеми, забыв о бумагах в своём кабинете, чинит помощников — и закаляет свой характер.
Она действует из-под полы, как и многие её друзья, что засыпают под ржавой крышей временных лагерей. Действует осторожно, чаще всех выезжая в областной центр — плюётся там под ноги железным истуканам, Стражам, и идёт тихо исполнять свою задачу, устраивая саботажи на предприятиях собственников «сверху».
Она всё чаще слышит имя Юйхэн Бэйдоу в скандальных пересудах, которая не только теперь не контролирует производство хоз-роботов, отданных в руки чиновникам, но и забыла о разработке новых моделей Стражников, посвящая себя секретному ремеслу.
Мо Жань даже думать тяжело о том, чтобы связаться и спросить обо всём напрямую, хотя возможность у неё есть.
Она наизусть знает адрес, на который стабильно пишет письма пятый год подряд, но не отправляя и клочка бумаги.
Ей стоило бы забыть, если бы собственные руки не предавали её, в точности копируя движения Чу Ваньнин — даже нелепые подёргивания и задержки ручного протеза.
У Мо Жань на душе кошки скребут.
Но им остаётся на всё лишь два месяца. Два месяца, и Мо Жань сможет со спокойной душой отпраздновать долгожданные перемены на своей родине, в жизни её друзей и сподвижников. Возвращаясь в свой кабинет и примеряя форму чиновницы, Мо Жань не забывает провертеть косичку у виска, из которой торчат мелкие пряди — её успокаивает мысль о семье коллеги, у которого есть любящая жена и прекрасный сын с дочкой.
У коллеги также разрез глаз феникса напоминает о близком человеке, который... Наверное, в прошлом желал больше добра Мо Вэйюй.
По крайней мере, в её мастерской оставались рисунки и чертежи того самого поезда, когда на следующий день Мо Вэйюй уходила.
Чу Ваньнин была не обязана.
***
Тех двух месяцев словно не существовало для Мо Жань, которая усиленно борется ныне с пульсирующей, ноющей головной болью — сотрясением — и пытается собрать в первую очередь себя физически.
У неё не получается; и глаза ей при этом слепит незнакомый огонёк в углу пыльной комнаты. К тёплому свету в ночи Мо Жань не может привыкнуть так сразу — после чередующихся зим и вёсен в рудниках.
Но грудь прошивает нестерпимой болью — настолько сильной, что от этой вспышки Мо Жань теряет сознание.
Почему-то перед тяжёлым сном она вспоминает чужой хриплый выкрик: «закройте шахту, не бегите».
Нет, Мо Жань не могла убежать.
Она могла уйти, оскорбив напоследок. Она могла сделать вид, что не было в её душе тепла, когда она замечала бледную улыбку того самого человека. Что не было шести нежных лет её обучения и ещё пяти — странствий, новых лишений.
Убежать Мо Вэйюй никак не могла.
***
Потом она просыпалась и вновь засыпала пять дней подряд, явственно ощущая худые, но нежные руки, которые касались её губ и заботливо чем-то поили: то тёплым, насыщенным по вкусу; то холодным, гадким на запах и вид.
Пыльная комната уже не казалась такой незнакомой, а тёплый огонёк в углу оной не раздражал глаз.
Мо Жань сейчас в стенах дома, который костерила почти целых пять лет.
Она понимает без чужих объяснений, что это значит и почему рядом не появляются те, кто делил с ней раньше ржавую крышу над головой. Не понимает только, зачем так туго повязаны бинты и одеяло на грудь.
Лёжа на импровизированной кушетке, на манер больничной, Мо Жань безмолвно перебирает всевозможные варианты исхода её жизни там, внизу, в глубине душных шахт и обветшалых станций — бессознательно губы складываются в печальную улыбку.
В её голове воспоминания мешаются в кучу: стачки, бунты, грязные лица коллег и рабочих станков; беспризорные дети с собаками, что пытались из любопытства пробраться к водным мельницам и пустым зернохранилищам; грохот машин, эхо туннелей и единственный оклик: «получилось» — означающий, что ещё хотя бы на месяц у них в домах будет свет.
Она помнит с чего начиналось.
Она помнит графит на главной площади, который был выложен десятки лет назад теми, чьи имена забыли, стёрли из истории, а сейчас их потомков и вовсе воспринимают, как рабов исключительных гениев с Верхнего царства.
Те чёрные графитовые плиты, что заливала кровь сердец, желающих когда-то справедливости и помощи. Она не думала в то время, что увидит на этом графите собственный цвет.
Только единственная косичка у виска Мо Жань, заплетённая под детский смех на рабочем месте коллеги, служила символом редких, по-настоящему хороших, дней.
Она всё ещё помнит, что ненавистный графит не так давно впитал в себя и эти жизни, хотя Мо Жань обещала, что их ждёт лучшее будущее, а флаг рабочих в рудниках будет гордо развиваться, не боясь пламени небесного сектора.
В волосах скопился песок, и Мо Жань с трудом нашла в себе силы, чтобы переплести косичку.
Неохотно, часом позже после заката, она пытается сесть и одеться. Мо Жань знает, куда ей нужно пойти — всего-то пересечь внутренний двор между двух корпусов, чтобы заполучить ответы на новые вопросы.
Дать их может только Чу Ваньнин.
Но руки, спина, ноги, даже язык — немеют, когда худое летнее одеяло свободно спадает с её груди. Бинты на ней абсолютно чистые, и вероятно, Мо Жань уже знает причину. Она снимает их всё равно аккуратно, чтобы ничего не зацепить — и даже на секунду не дать себе почувствовать холод на груди. Посередине её ещё и шрам украшает.
Мо Жань собирает себя воедино, сглатывая вязкую слюну и привыкая к новому облику. Долго сидеть на месте она не может, так что, накинув единственный доступный в поле видимости халат цвета первого снега, отправляется на улицу.
Сумеречный дворик встречает её летней прохладой, запахом машинной смазки и тёплым точечным светом со всех сторон.
Теперь во дворе Чу Ваньнин стоит дорогая оранжерея — а таких всего несколько на всю столицу. Чисто из любопытства Мо Жань заходит туда, срывает веточку с цветка, напоминающего золотарник, и крутит в ладонях, пока та не увядает.
Тёплыми огоньками в её старой комнате были эти необычные цветы.
Чу Ваньнин... Мо Жань никогда не подумала бы, что ей подходит это хобби.
Девушка бросает бледный бутон к остальным, а тот за секунды разгорается, как искра в камине. Это забавно и смутно напоминает Мо Жань кое о чём.
Она продолжает путь до второй мастерской — нежилого помещения — и едва не сгибается пополам из-за вспыхнувшего чувства ностальгии.
Мо Жань не раз заходила сюда ленивой походкой, брала с крючка рабочий фартук и спешила в секцию к Чу Ваньнин, чтобы тёплым объятием поприветствовать её, а после щёлкнуть в лоб прототип первого Стража в углу.
Аромат яблони также навсегда останется в её памяти.
На входе она не мнётся, меняя обувь на заготовленные кое-кем тапки, и отправляется сразу к Юйхэн.
Её наставница сидит на полу мастерской и пытается подцепить мелкие шестерёнки, которые подходят только для очень хрупкого механизма.
Чу Ваньнин, её учитель, которую она не видела столько лет, в простом домашнем халате без второго рукава, с небрежным пучком на голове и с рыжей деталькой меж губ занималась привычным делом.
В глазах Мо Вэйюй защипало, а в ногах появилась внезапная слабость.
Словно не было пяти лет их разлуки, тысячи писем Мо Жань в пустоту и их последнего, самого болезненного в жизни разговора.
Мо Жань с порога может рассмотреть в подробностях механический протез наставницы, чтобы секундами позже сопоставить эту искусную работу с едва заметной каллиграфией с тем, что видела недавно в спальне.
Чу Ваньнин своей техникой подарила ей не только сердце, но и пожизненно — вину.
Чу Ваньнин в тот роковой день расставания была права: ничего хорошего её в Нижнем секторе не ожидало.
Мо Вэйюй там в принципе никто не ждал — не ждёт сейчас.
А сколько лет ждёт её Чу Ваньнин?
Это ведь наверняка больше, нежели Мо Жань провела в шахтах.
Девушка смело делает шаг навстречу, не пытаясь прикрыть оголённую руку — это халат Ваньнин.
Сама Юйхэн делает вид, что в комнате по-прежнему она одна, но из её рук выпадают шестерёнки, которые она уже не поднимает.
Мо Жань не гонят прочь, но смущаются: Чу Ваньнин, сидя на коленях, сдвигается к своему верстаку, рядом с которым настенные доски увешаны схемами и чертежами.
На одной из них в мелочах разобран Ночной Страж.
Мо Жань подходит неприлично близко к женщине, что в сизых сумерках напоминает больше призрачное наваждение. Мягкий приглушённый свет этой комнате дарят лишь редкие необычные цветы в углах. Может быть, Мо Вэйюй действительно умирает и это её последний шанс прикоснуться к учителю.
Только вот тепло, исходящее от Чу Ваньнин, — реальное, и Мо Жань выдыхает, когда подсаживается вплотную.
— Учитель, я вернулась, — звучит так легко и беспечно, несмотря на хрипоту в голосе Мо Жань после нескольких дней - лет - тишины.
— Учитель, почему ты работаешь в темноте? Ты глаза испортишь.
Прекрасные очи феникса, которые пленили Мо Жань в первый день знакомства в школе. Чу Ваньнин тогда тоже на неё не смотрела, прятала такую себя: уязвимую, упёртую, осторожную.
Такую нежную, стойкую и отчаянную, когда речь заходит о привязанности.
— Учитель, у меня шрам теперь на всю жизнь. Кажется, я не смогу забыть этот урок. Я не жалею об уходе. Но я жалею о другом.
Чу Ваньнин жмурит глаза и кусает губы — Мо Жань думает, что ей бы в руки дисциплинарный кнут и дать возможность отхлестать себя.
— Мо Вэйюй, твой дурной характер меня в могилу сведёт.
— Тогда я умру рядом, хорошо? Только ты знаешь, как завести моё сердце — и остановить его тоже, Ваньнин.
Ориентируясь на чужое молчание, Мо Жань тянет руку вперёд, при этом обнажая плечи и грудь — не специально, но наставница жмурится сильнее. Она аккуратно подцепляет огрубевшими пальцами льняной воротник светлой формы Чу Ваньнин.
Юйхэн отворачивается, но не отталкивает от себя, лишь тихо просит:
— Мо Жань, не надо...
— Хочу увидеть, — и белый лён сдвигается прочь; под ним слой нательного белья сминается из-за настойчивых рук Мо Вэйюй.
Она внезапно прикасается к чему-то более мягкому, нежному — холодному. Это кожа Чу Ваньнин.
И ощущается она немного непривычно лишь потому, что оглаживают смуглые ладони застарелый шрам; пока не пластины.
— Больно было?
Чу Ваньнин прерывисто вздыхает и в глаза ей не смотрит, а Мо Жань готова себя похоронить в ядре земли, только бы не испытывать неловкость и ненависть к себе за столь глупый вопрос. Конечно, было больно.
Конечно, она уже знает ответ, ведь собственную грудь украшает такой же чуть рваный шрам, под которым спрятано мерно бьющееся.
Мо Жань, несмотря на стыд и всепоглощающее чувство вины, хочется знать, что сердце Чу Ваньнин бьётся в том же темпе, что и у неё.
Девушка наклоняется к лицу учителя, чтобы — неполной — грудью вдохнуть сладкий хайтан.
Румянец Чу Ваньнин неохотно переползает от ушей на её щёки, но особенно сейчас выделяются покрасневшие уголки глаз растроганной Ваньнин, что теперь с сожалением глядит на место чужой отсутствующей груди и новоприобретённого протеза с каллиграфией.
Она ничего не говорит, и Мо Жань... Тянет её механическую руку к новому сердцу, в котором не осталось места для обид и ненависти. Лишь вина и неизмеримая тяга окружить Чу Ваньнин заслуженными вниманием и лаской.
— Ты слышишь - бьётся? Ваньнин, ты его создала, оно стучит для тебя.
Чу Ваньнин на грани слёз и крупной дрожи — не отнимает руку, но прижимает сильнее, забывая, что рана возлюбленной ещё свежа. Мо Жань стойко терпит эту боль, а затем порывисто забирает Чу Ваньнин в одностороннее объятие.
Ей жизненно необходимо: подтвердить или опровергнуть, что чувствуют они одно и тоже.
— Тебе не было нужды, Ваньнин...
— Как и тебе, дурная девчонка! А если бы не получилось? Если бы не сработало?!
— Я бы получила по заслугам, и в этом не было бы твоей вины.
— Ты понимаешь о чём вообще говоришь?..
— Ваньнин, — Мо Жань осторожно прижимается сухими губами к нежной мочке уха, вызывая трепет у наставницы. — Я понимаю, что ни тогда, ни сейчас тебе не нужны были бы мои извинения, скорее всего. Чтобы избавить от такой раны, — Мо Жань смело оглаживает ключицы, шрам посреди и саму грудь мелко вздрагивающей Чу Ваньнин, — мне бы и одной жизни не хватило. Твоя бестолковая ученица даже не подумала в те годы о том, как и откуда ты знала про такой серьёзный механизм. Ты мне казалась гениальной, но помешанной.
Чу Ваньнин выплёскивает свою обиду, теснее прижимаясь к Мо Жань и сжимая её тёплой рукой за волосы на затылке.
— Я не знала, сколько боли надо пережить, чтобы смириться с искусственным сердцем.
Чу Ваньнин позволяет себе всего лишь единственный всхлип, несмотря на то, что Мо Жань продолжает изливать ей душу, стыдливо извиняться и невзначай упоминать о жизни в рудниках. Юйхэн цепляется ослабевшими руками за неё, за собственный халат и изредка — оголённые участки - ныне смуглой - кожи.
Ваньнин качают сейчас в тёплом объятии, ровно как она сама много лет назад качала заболевшую ученицу на сырой кровати после экзаменов.
Им становится неудобно так сидеть, поэтому поза на всю оставшуюся ночь — всё ещё на полу, но уже лёжа, переплетясь ногами и руками. Мо Жань по-собачьи прижимается щекой к её щеке и говорит, говорит, говорит — не умолкает, пока курчавые цветы в уголках комнаты не затухают, а Чу Ваньнин не прерывает её речь вместе с рассветом.
Медовой кожи Мо Жань ласково касаются розовые лучи восходящего солнца — её высокого лба, чётких скул и прямого носа. Слабая улыбка при взгляде на долгожданную звезду возникает сама собой. Чу Ваньнин любуется грушевыми омутами — очаровательными ямочками на её щеках.
Медовой кожи Мо Жань ласково касаются порозовевшие губы Чу Ваньнин, потому что нет в ней больше сил сдерживать в себе это трогательное желание близости.
Мо Вэйюй отвечает ей сполна, чуть прикусывая желанные губы и согревая железным по силе объятием.
Они увлекают друг друга в первый в жизни поцелуй — и их сердца в этот момент бьются в унисон не из-за механизмов вовсе.