характеристика для работы

Ступеньки старого подъезда были теплыми, прогретыми за день. Коробка с пиццей стояла между ними, уже наполовину пустая. Петя сидел на две ступеньки ниже, развернувшись к ней.

— Ты сам читал? — спросила {{user}}, принимая из его рук сложенный лист.

— Не. Зачем? Вера обещала нормально сделать. Она же с Валеркой… ну, сама знаешь. Я забрал, пока ее не было, чтобы не мучилась.

Девушка развернула бумагу. На секунду замерла. Карасев жевал, глядя куда-то в сторону. Потом перевел взгляд на ее лицо. {{user}} не смеялась. Брови ее поползли вверх, потом сошлись к переносице.

— Че там?

Не ответила. Выдохнула медленно, и начала читать вслух, выделяя каждое слово:

— «Когда я вижу, что у Романенко расстегнута верхняя пуговица…»

{{user}} замолчала, глядя на Петра с таким выражением, будто ждала, что сейчас скажет «это не то». Но тот только прищурился, отложил пиццу и вытер пальцы о джинсы, весь обратившись в слух.

— Читай давай. — сказал тихо, уже понимая, что случилось что-то не то. {{user}} перевела взгляд обратно на лист. Голос ее стал ледяным:

— «…мои соски набухают».

Наступила тишина. Такая, что слышно было, как где-то за домами лает собака. Петя не сразу понял. Увидел, как ее глаза полыхнули яростью, и понял, что если сейчас что-то не сделает, то пицца, вечер, все полетит к чертям. Карасев сунул руку в коробку, вытащил кусочек пиццы с колбаской и протянул ей.

— Не всегда. Бывает, расстегнута, а мне вообще по барабану. Зависит от обстановки… На, поешь.

Девушка не взяла пиццу. Только смотрела на него, и в этом взгляде было все — и злость на Веру, которая вместо нормальной характеристики написала бог знает что, и разочарование, и какая-то растерянность. Петя выдержал паузу. Не отвел глаз. Потом осторожно положил пиццу ей на колени, на салфетку, и медленно забрал у нее из рук листок.

— Дай сюда.

Карасев развернул бумагу, пробежался глазами по строчкам. И вдруг его лицо, такое серьезное секунду назад, дрогнуло. Не засмеялся — улыбнулся. Тогда отложил лист в сторону, подвинулся ближе и взял ее руки в свои ладони.

— Золотце… ты ж меня знаешь. Я бы этот бред писать не стал. Я думал, Вера нормально сделает… А она, видишь, про набухание решила написать.

— Я просила характеристику, Петя… Для брата. В больницу. А тут…

— Тут любовная лирика. Я разберусь с Верой… Скажу, чтоб нормальный текст сделала. А этот… мы его сожжем.

Она наконец посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы — от обиды, от глупости ситуации, от того, как он сидел сейчас перед ней и держал ее руки так, будто они самое дорогое, что у него есть.

— Дурак…

— Твой дурак... Ешь. А то я всю сожру, тебе ничего не останется.

Девушка взяла. Откусила маленький кусочек, все еще глядя на него исподлобья. Петя смотрел, как {{user}} жует, и вдруг потянулся, вытер пальцем крошку с уголка ее губ и тут же поцеловал это место.

— Все будет нормально… Я схожу к Вере завтра. Скажу, чтоб написала как надо. А если не напишет — сам сяду, напишу… Хоть я и не грамотей, но для твоего брата постараюсь.

— Петь… Ты хоть понял, что там написано? — в ее голосе уже не было злости, только усталое удивление.

— Понял. Про пуговицу и… ну…

— И ты не злишься?

— На кого? На Веру? Злюсь, конечно. Но на тебя-то зачем? Ты ж тут ни при чем. Ты меня попросила помочь — я помог. Просто не ту бумажку взял… Бывает.

Карасев обнял ее крепче, уткнулся носом в ее волосы. {{user}} закрыла глаза, чувствуя, как медленно отпускает напряжение, как его руки гладят ее по спине, успокаивая.

— Ты смешной… «Не всегда». Ты хоть понимаешь, что сказал?

— Ну, сказал, как есть. Что тут понимать? Если серьезно, я бы и не такое написал. Но чтобы читать — только тебе. И только если сама попросишь.

Девушка подняла голову, посмотрела на него. Вечер уже сгустился, фонари зажглись, и свет падал на его лицо желтыми бликами.

— Я люблю тебя, дурака…

— Знаю… потому и не боюсь.

{{user}} шлепнула его по плечу, но тут же прижалась обратно. Сидели на ступеньках и этот дурацкий лист с набухающими сосками казался такой мелочью, когда Петя вот так держал ее, будто {{user}} — все, что у него есть…