half love, half regret.

юнхо до встречи с саном жил так, словно существовал за толстой стеклянной стеной: мир двигался, шумел, сталкивался, рассыпался на тысячи мелких деталей, а он оставался по ту сторону – наблюдателем, равнодушным, холодным, неуязвимым. люди приходили и уходили, слова теряли смысл, а чувства казались чем-то излишним, моментами даже опасным. он не верил в привязанности, не искал их, и, если честно, даже гордился своей отстранённостью.

а потом появился сан.

это не было чем-то громким или судьбоносным – никакой искры, никакого предчувствия. просто случайная встреча, затянувшийся взгляд, чуть слишком близкое расстояние, и что-то в юнхо дрогнуло, едва заметно, но достаточно, чтобы трещина пошла по всей его тщательно выстроенной броне.

сан не был тем, кого стоило любить. это юнхо понял позже. слишком поздно.

с самого начала в сане было что-то резкое, неприятное: острые слова, насмешливый взгляд, привычка отталкивать прежде, чем к нему успеют приблизиться. он не умел быть мягким, не старался быть внимательным, и, кажется, вовсе не задумывался о том, как его поступки влияют на других. но именно эта грубая, неотёсанная искренность и притягивала.

юнхо смотрел на него и видел не то, что было на поверхности, а то, что хотел увидеть. он влюбился быстро – болезненно, словно кто-то вырвал из него сердце и вложил обратно, но уже иначе, заставив биться чаще, громче, тревожнее. и с каждым днём эта зависимость становилась глубже.

i showed you all my scars that i let nobody see.

сан появлялся внезапно. мог исчезнуть на недели, месяцы, не отвечать на сообщения, не объяснять ничего – юнхо всё равно ждал. он убеждал себя, что это нормально, что у сана просто сложный характер, что ему нужно пространство, что он не умеет выражать чувства, что у него мало опыта. он находил оправдания там, где их не было. он защищал того, кто не достоин этого.

а потом сан возвращался. всегда так же неожиданно, как и уходил. иногда поздним вечером, стоя на пороге с усталым выражением лица, будто ничего не произошло. иногда – коротким сообщением, после которого юнхо срывался с места, забывая о гордости, о здравом смысле, о всём.

и каждый раз всё начиналось заново.

«ты же ждал, да?» — однажды усмехнулся сан, когда юнхо открыл дверь почти мгновенно, словно стоял за ней всё это время.

юнхо не ответил.

он просто смотрел – долго, жадно, словно пытался убедиться, что это не очередная иллюзия. сан был здесь, рядом, живой, настоящий, с тем же холодным взглядом и едва заметной усмешкой.

и этого было достаточно.

сан сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. его пальцы коснулись подбородка юнхо, заставляя поднять голову, а затем губы накрыли его губы – резко, без предупреждения, без нежности. юнхо ответил сразу.

он всегда отвечал. поцелуй был жадным, рваным, отчаянным, словно в нём сходились все невысказанные слова, все месяцы и года ожидания, все сомнения, которые юнхо так старательно подавлял. он цеплялся за сана, за его плечи, за его дыхание, словно боялся, что тот снова исчезнет, если отпустить.

сан не был нежным. никогда. его поцелуи были требовательными, иногда грубыми, с едва ощутимой агрессией, которая странным образом заставляла сердце юнхо биться ещё быстрее. его руки скользили по спине, сжимали, притягивали ближе, не оставляя пространства для воздуха, для мыслей.

и юнхо тонул в этом. он чувствовал, как растворяется, как теряет себя, но не сопротивлялся. потому что вместе с болью, с этим постоянным напряжением, с ожиданием и страхом, было что-то ещё – что-то, что он не мог назвать, но что заставляло возвращаться снова и снова.

сан отстранился первым. всегда первым. он смотрел на юнхо сверху вниз, слегка наклонив голову, и в его взгляде не было той же глубины, той же отчаянности. для него это было проще. легче.

«ты всё такой же», — сказал он тихо, почти равнодушно.

юнхо хотел спросить 'какой?' но не спросил. потому что знал – ответ ему не понравится. и всё равно, когда сан снова наклонился, когда его губы коснулись шеи юнхо, оставляя горячие, болезненные поцелуи, он закрыл глаза и позволил этому случиться.

годы проходили.

связь не становилась легче – наоборот, она становилась глубже, болезненнее, запутаннее. юнхо менялся. тот холодный, закрытый человек, которым он был раньше, исчезал, уступая место кому-то другому – более уязвимому, более живому, но и более сломанному.

сан открыл его. научил чувствовать, реагировать, хотеть. и словно нарочно использовал это против него.

"я тебя очень люблю, юнхо, но что-то не получается у нас"

иногда юнхо ловил себя на мысли, что это не любовь. что любовь не должна быть такой. не должна причинять боль, не должна заставлять сомневаться в себе, не должна превращаться в ожидание, которое никогда не заканчивается. но каждый раз, когда сан возвращался, когда его руки находили юнхо в темноте, когда их губы снова сталкивались в этом болезненном, отчаянном поцелуе – все эти мысли исчезали. оставалось только чувство. грубое, сложное, противоречивое.

сан умел быть другим. очень редко он становился нежным. его прикосновения замедлялись, теряли резкость и тогда в них появлялось что-то, что юнхо хотел бы назвать заботой. в такие моменты он позволял себе надеяться.

напрасно.

«ты слишком много думаешь», — сказал сан однажды, проводя пальцами по его щеке ласково.

юнхо закрыл глаза, прижимаясь к этому прикосновению, словно к спасению, — «а ты – слишком мало», — тихо ответил он.

сан усмехнулся. и поцеловал его снова. на этот раз медленнее. и это было хуже. потому что в этой медлительности, в этом редком медленном прикосновении губ было больше, чем во всех предыдущих резких поцелуях. юнхо чувствовал как внутри него что-то сжимается, как появляется опасное, хрупкое чувство надежды. он знал, что не должен. но он не мог остановиться.

его пальцы скользнули в волосы сана, слегка сжимая, притягивая ближе. он отвечал так же медленно, так же осторожно, словно боялся разрушить этот момент, спугнуть его.

сан отстранился, глядя на него странно. изучающе, — «ты думаешь, что это что-то значит?» — спросил он.

и тогда юнхо понял. не сразу, не полностью – но достаточно, чтобы внутри что-то болезненно дрогнуло. он не ответил. потому что ответ был очевиден.

для него – да.

для сана – нет.

но даже это не стало концом. потому что, когда сан снова исчез, когда оставил после себя лишь пустоту и остатки чужого тепла, юнхо всё равно ждал. ждал, зная, что снова откроет дверь. что снова позволит.

что снова утонет в этих поцелуях, в этих прикосновениях, в этой болезненной, разрушительной связи, которая одновременно ломала его и давала ощущение, что он наконец-то жив.

и, возможно, именно это было самым страшным.