hýbris
ice garden ：(梦)Привыкнуть к тому, что пространство обволакивает, словно вода, принимая инородный объект как часть себя, а не отторгает его, оказалось непросто. На мгновение Чонвону показалось, что он тонет в его потоке. В следующий миг материя разинула пасть и выплюнула его обратно в кабинет, не дав насладиться единением с собой. Пространство всегда показывало, кто здесь главный, всегда умело укротить его нрав. Теперь оно свернулось за спиной, ласково огладив плечи, и Чонвон в который раз пожалел, что у него нет формы или хотя бы лица; что он не может посмотреть ему в глаза или протянуть руку в ответ, когда оно всегда наблюдает, всегда касается.
Одно целое.
Он думал об этом с несвойственным ему трепетом. Если бы он только был знаком хоть с одним вампиром, который также, как и он, владел телепортацией, он бы вполне мог приревновать к нему. Но пока этого не случилось, и потому Чонвон предпочитал считать себя избранным.
С его ухода здесь ничего не изменилось. Только галстук по-прежнему лежал на столе, выбиваясь из общей картины стерильной пустоты. Ян забыл о нём в порыве злости, а теперь тут же затянул на горле привычным узлом и рухнул в кресло. Джейк отправил его к Ли Хисыну. Значит, нужно подать прошение об аудиенции и погрузиться в безвременное ожидание, потому что неизвестно, когда глава сможет его принять... Нет, вообще-то Чонвон не сомневался, что Ли Хисын его примет, причём примет сразу же, как получит запрос. Он просто не был уверен, что будет готов посмотреть ему в глаза завтра, через неделю или через месяц. Но у них не было месяца. У них могло не быть даже недели.
Ян резко выдвинул ящик, выхватил из нетронутой пачки бумаги лист и, пока не передумал, в две строчки размашисто написал обращение. Рука замерла только когда дело осталось за малым — поставить своё имя внизу. Имя было ключом. Чонвон знал, какие двери может открыть, обратившись к главе напрямую, от своего имени, и это пугало. Пугало, что за столько лет в старшем вампире ничего не изменилось, как не изменилось в нём самом. Дело вовсе не в страхе — первородном или благоговейном, — не в том, что Ли Хисын, вероятно, мог без усилий забраться в его голову и выцепить оттуда нужную ему правду, и даже не в том, что глава мог избавиться от него. Сейчас для Чонвона всё было куда проще. Увидеть главу означало оглянуться назад, взглянуть на него не через призму кого-то другого, а лицом к лицу, без домыслов и недомолвок. Вернуться туда, где всё было выкручено на максимум и потому предельно понятно…
Ян в сомнениях постукивал ручкой по столу. В конце концов он принял этот вызов, нацарапав слоги своего имени друг под другом, и закрепил документ, поставив именную печать. Факс отправился в приёмную на двадцатом этаже, а оригинал Чонвон тут же смял, швырнув его в урну. Старомодность Ли Хисына не знала границ. Как можно было за 80 лет перевести всю страну на искусственный интеллект, автоматизировать большую часть жизни, но самому сохранить верность бумаге? Смятый лист отрикошетил на пол. Откинувшись на спинку кресла, Чонвон прижал ладонь к лицу, впился пальцами в волосы и решил подобрать его позже. Так или иначе, но мысли о произошедшем возвращались в его голову в той или иной форме. Мозг не затыкался. Теперь, когда Джейк взрастил в нём семя сомнений, Чонвон невольно стал смотреть шире и благодарить Шима за это было последним, чего он хотел. Выдуманная им правда рассыпалась, и на её месте образовалась пустота, которую они не успели заполнить чем-то новым. А значит, Чонвон рисковал снова увести себя по ложному следу, и потому ему следовало просто не думать. В конце концов, он выбрался из той стычки и даже получил от неё некое преимущество, стал сильнее. Остальное его не должно касаться. Интересно, занимается ли отдел по контролю расследованием этих случаев, или они просто решают вопросы о дальнейшей судьбе обращённых, не задумываясь о мотивах?.. Вероятно, что так. Перечень условий, при которых обращённый мог претендовать на сохранение жизни, был исчерпывающим, и отдел работал на количество, а не на качество. Никто не станет бросать силы на расследование, когда заранее знает, что единственный приговор обращённого в большинстве случаев — это смерть.
Был только один способ заткнуть поток мыслей — снова запустить перезагрузку. На днях он уже пользовался этой возможностью своего организма, а теперь его, очень кстати, снова клонило в сон. Перезагрузку можно было сравнить с человеческим сном, с одной только разницей: вампир прекрасно контролировал этот процесс. Некоторые вампиры в попытке понять людей запускали её каждый день и в итоге вошли во вкус. Когда-то для аристократов сон был забавой, попыткой скрасить своё однообразие, и, поскольку оргии оставались непостижимым для вампиров развлечением, а травиться людскими таблетками аристократы считали выше своего достоинства, лет триста назад вместо них в моду вошли «сонные» вечеринки. Некоторое время Дом Ян даже был центром подобных развлечений. Впрочем, для юного вампира и то, и другое было дикостью, и, слушая истории прислуги, он мог только вздыхать, радуясь, что не застал тот период.
Если так подумать, Чонвон не помнил, когда последний раз был дома... Не в родовом поместье, а у себя дома, в месте, которое не имело ничего общего с аристократами. В свете последних событий идея отдохнуть в своей кровати показалась ему неземным наслаждением. Ухватившись за неё, Чонвон почти бездумно нырнул в объятия пространства и перенёсся туда, где не было места загадкам, заговорам, преследованиям и ярлыкам. Туда, где по стенам блуждал синий свет…
Дом встретил безмолвием подводного мира. Точка перемещения внутри была только одна — на входе, потому что Чонвон не позволял вторгаться в своё жилище даже себе. Он считал, что возвращение должно быть мягким и неспешным, медленным, как погружение на глубину; сперва нужно разуться, и только потом входить, не торопясь. Поэтому, наверное, и не возвращался. Здесь он чувствовал себя похороненным в толще воды. Именно этого сейчас не хватало перегруженному мозгу.
Вдоль тёмных рельефных стен тянулась тусклая полоса стекла. Чонвон нажал на выключатель, мир по ту сторону вспыхнул, и синий свет изнутри озарил аквариум с медузами. Тот пересекал квартиру по периметру и с двух сторон выходил в большой иллюминатор прямо напротив кровати. Большая часть медуз скопилась именно здесь, они редко покидали это место, и каждый раз гипнотизировали своим завораживающим танцем.
Когда-то в этом доме был установлен голосовой помощник, кажется, его звали Горгон или Горгона под стать атмосфере, но Чонвон безжалостно отключил его при заселении. Приветствие было заводской настройкой, а он отвык, что кто-то зовёт его господином или хозяином. Слышать своё имя от куска металла с проводами он тоже не хотел, поэтому решил, что обойдётся без искусственного интеллекта. Теперь тот одиноко дремал в проводах под потолком. Всяко лучше, чем давиться скукой в постоянное отсутствие хозяина.
Выпутавшись из формы, Чонвон небрежно бросил её у кровати и с некоторой досадой вспомнил о футболке Рики. Пусть принт на ней и вводил его в ступор, но спать в ней было довольно удобно. Вся одежда в собственном шкафу резко показалась ему лишённой этого качества. Он в недоумении почесал затылок и вытянул футболку наобум, разворошив тщательно сложенную стопку одежды. Сложит заново позже. Здесь никто не контролирует порядок.
Чонвон рухнул на гелевый матрас, и тот, как желе, обхватил его со всех сторон. По телу разлилась приятная прохлада. Он в блаженстве прикрыл глаза, наслаждаясь другим видом тишины, который имел место быть только здесь — дома. В Совете тоже стояла тишина: гробовая, нарушаемая эхом шагов, скрипом дорогой кожи, шипением ламп и писком электроники в стенах, она лишь нервировала. Бесконечные дни сменяли друг друга слишком быстро, ночь стирала границы между датами, и сам он ориентировался в сезонах только по погодным явлениям или особым датам, о которых его всегда извещали плотным конвертом. Но в этом доме не было времени. Свет из аквариума синими отсветами лёг на лицо; медузы создавали колебания, следовали своим произвольным траекториям. Завороженный их танцем сквозь полузакрытые веки, Чонвон почти мгновенно провалился в сон с мыслью о том, что стоит бывать дома почаще…
После пробуждения его ждало уведомление. Глава Совета был готов принять его вечером.
(🎵) : X Ambassadors — Unsteady
Главное здание Совета тонуло среди серых небоскрёбов. Оно сочетало в себе модернизм с гротескной каплей вампирской классики, и его подсвеченные красным непроницаемые стёкла и обсидиановые стены сильно выделялись на общем фоне, невольно цепляя глаз. Вампиры любили внимание — этого у них не отнять, и потому Совет по-своему наслаждался тем, как люди недоумевали, гадая о назначении чёрного здания. Впрочем, таких в последнее время было всё меньше. Простые люди редко забредали в этот район даже из любопытства, а обитатели соседних бизнес-центров были слишком заняты, чтобы задаваться лишними вопросами. Кто-то в сети считал это здание уродством, кто-то — удачным архитектурным решением, кто-то называл его памятником, кто-то — лабораторией, и все они были по-своему правы. Его постройкой первый глава некогда бросил вызов устоям, тем самым задав новое направление развития.
Чонвон замер у входа. Накануне он решил проделать весь путь от низа до верха традиционным способом, чтобы напомнить себе о своём положении перед главой, будто это могло провести между ними запоздалую черту. Система красным лучом врезалась в радужку глаза, распознала его лицо и запустила разблокировку автоматических дверей. На входе у него попросили жетон. Тот самый жетон, что остался в нагрудном кармане рубашки, которую он забыл у мальчишки дома… Пришлось заново проходить муторную процедуру идентификации личности и даже обновить некоторые данные, которые Ян забыл внести в систему в срок. Когда его наконец нашли в базе (между Ян Санвоном и Ян Чонхёном) и сверили отпечаток ладони, Чонвон поклялся больше не пренебрегать своей силой. А ведь другим предстояло проходить такую идентификацию каждый день…
Кнопки в лифте располагались в известном одному лишь чёрту порядке и были пронумерованы римскими цифрами. Если бы кабинет главы находился на девятнадцатом этаже, Чонвон бы какое-то время простоял в висящей без дела кабине, пытаясь вспомнить, какая из этих цифр — 19. От количества палочек и иксов рябило в глазах. Когда Ян добрался до двадцатого этажа, он уже кипел от раздражения. В следующий раз он телепортируется к Ли Хисыну прямо на стол и выплюнет ему в лицо всё, что думает об этой системе. Он был готов сорваться прямо сейчас, однако вся прыткость внезапно улетучилась, когда в приёмной секретарь, едва завидев его, быстро встала, коротким стуком оповестила главу о визите и распахнула перед Чонвоном тяжёлую дверь.
Вампир застыл на кромке ковра, неуверенный в том, что сможет шагнуть дальше. За спиной подгоняло молчаливое ожидание секретарши, жаждущей закрыть за ним дверь и поскорее вернуться к своим бесполезным делам, но впереди… Там было нечто более жуткое.
С другого конца кабинета Ли Хисын смотрел прямо на него.
Чонвон давно не был к нему так близко. Привычная снисходительность в чужом взгляде пробила тело подобно электрическому разряду, и Ян снова почувствовал себя ребёнком, только постигающим азы жизни, маленьким кроликом под присмотром ястреба. Нет, что-то в этом взгляде всё же изменилось. Чонвон годами смотрел на его лицо на экранах во время проповедей и других программ и никак не мог понять, что именно, а теперь, впервые за долгое время оказавшись с ним вот так, один на один, лицом к лицу, вдруг понял, что его смутило. Ли Хисын больше не подводил глаза. Вместо подводки веки покрывал плотный слой тёмных теней, слабо мерцающих в тёплом свете ламп.
Дверь за спиной захлопнулась. Чонвон замер посреди кабинета, не смея отвести взгляд. Если бы его сердце могло биться, оно бы застряло в горле и оглушило своим стуком. Он знал, что прямой взгляд считался проявлением неуважения, но Ли Хисын заинтересованно разглядывал в ответ и словно чего-то ждал. Вот только Чонвон не мог понять, чего тот от него хочет.
— Давно не виделись, — бархатный голос главы наконец нарушил затянувшуюся паузу, сковав по рукам и ногам. — Рад, что ты не изменился.
Сглотнув, Чонвон всё же склонил голову. Перед ним он был готов проглотить свою гордость. Прижав к груди кулак, Ян рухнул перед ним на одно колено. Установленное регламентом приветствие не успело сорваться с губ, глава его опередил:
— Оставь это, — тот прикрыл глаза ладонью, словно не желал на это смотреть. — Я же слышу, как у тебя зубы скрипят. Поднимайся.
— Благодарю, Ваше Превосходительство, — он поднялся. Кулак так и остался покоиться на груди.
— Пожалуйста, оставь это, mon-
— Не смей! — рявкнул Чонвон, оскалившись, и поднял на него пылающие противоречием глаза. — Не смей называть меня так.
В ответ Хисын тихо рассмеялся:
— Другое дело. А я было испугался, что ты всё-таки изменился. Мне нравилась твоя непокорность.
Непокорность. То, что Дом Ян считал символом плохого воспитания и пытался всячески подавить, Ли Хисын называл «стандартом».
Каким-то образом главе удалось обзавестись давящей аурой, что наводила ужас не хуже силы пограничников, и в то же время в его присутствии было что-то, что вызывало доверие и трепет. Никто не ставил под сомнения его слова или решения: вампиры боялись, поклонялись и снова боялись. Чонвон не мог припомнить ни одного случая, который действительно бы выставил Ли Хисына монстром, но почему-то верил в это сам. Ни один князь не мог похвастаться подобным; кто-то из предков — возможно, но сила присутствия нынешней аристократии строилась на надменности и жалкой попытке сохранить былое величие. И даже рядом с князем Намгун или любым вампиром из этого рода — первого среди аристократов — Ли Хисын выглядел более благородно. Вероятно, Дом Намгун успел пожалеть о том, что поддержал его на голосовании.
По-прежнему восседая в кресле, старший вампир оглядел Яна так, как художник смотрит на своё новоиспечённое творение. Чонвон помнил этот взгляд. Именно он когда-то ввёл в заблуждение его наивное юношеское сердце. Хисын любовался. Он любовался им совершенно открыто, но интересовал его далеко не тот, кто носил имя Ян Чонвон, а то, кем он был рождён и кем вырос. Это истина. И за прошедшие годы она нисколько не изменилась.
— Присядешь?
Чонвон мотнул головой:
— Нет. Давай сохранять субординацию.
Что было, то прошло. Если сейчас он ослабит бдительность, то рискует наступить на те же грабли, и те с размаху ударят его по лицу, напомнив о дне, когда Чонвон дал себе слово забыть.
— Пожалуйста, присядь, — твердо повторил глава, глядя Яну в глаза. Под этим взглядом Чонвон нехотя отступил назад и опустился на край дивана для гостей.
Глава поднялся с места. Движение было плавным, почти грациозным, но Чонвон всё равно вжался в мягкую кожаную спинку и незаметно выдохнул, когда Ли Хисын лишь обошёл стол и, оперившись о него бедром, встал напротив.
— Как твоя спина?
— Не делай вид, что тебе не плевать.
Для него жизнь Чонвона была как на ладони: он знал подноготную его семьи, знал его в прошлом, знал о его шрамах и его слабостях. Всё это время Ли Хисын, вероятно, наблюдал за ним, как за каким-то насекомым, через прозрачный купол. И в этом куполе Ян хотел сделать хоть что-то, чтобы дать главе понять — они незнакомцы.
Хисын покачал головой, но не стал спорить. Если бы все вампиры были такими, как Чонвон, общество бы развалилось на стадии фундамента. И всё же глава был готов простить ему дерзость. Он прощал её и раньше, а сейчас своё нашептывали вывернутое наизнанку сердце и искаженное восприятие.
— Будешь что-нибудь? — глава неопределённо повёл рукой. — Чай, кофе, гранатовый сок? Кровь? — он уловил недоумение во взгляде Чонвона, и с улыбкой пояснил: — Донорская, третья группа. Раньше она тебе нравилась.
Ещё один удар в слабое место. Это могло показаться формальностью, выдержкой этикета, но кровь в Совете никогда не предлагали. Уж точно не донорские пакеты. Неужели старший вампир, сторонник сублимата, раздобыл донорскую кровь специально к его визиту? Отказываться было бы невежливо, да и Чонвон не хотел. Вместе с тем он боялся, что «кровь» — это неправильный ответ.
— Воздержусь, — процедил Ян сквозь зубы.
Хисын словно не слышал, отошёл к встроенному в стене сейфу-холодильнику и достал оттуда донорский пакет. Это не было попыткой искушения, не было тестированием. Глава не попытался выудить из Чонвона ответ в обмен на награду — он просто положил пакет на столик возле дивана и отступил обратно к своему столу.
— Как скажешь. Что тебя привело?
Хисын был уверен, что Ян не мог прийти просто так. До сих пор ни разу не приходил, предпочитал справляться со всем сам, а теперь вдруг наступил себе на горло, несмотря на то, что когда-то заявил, что больше не хочет его видеть. Должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы заставить его появиться здесь.
Под его внимательным, цепким взглядом Чонвон снова почувствовал себя маленьким. Он распрямил плечи, словно хотел казаться больше, и попытался ответить так, чтобы не звучать как обиженный ребёнок:
— Я столкнулся с группой обращённых. В своём распоряжении они имели блокатор. Собственно, поэтому их нападение увенчалось успехом: они застали меня врасплох, вкололи эту дрянь и избили. Я не знаю, какими были их намерения и какую цель они преследовали, но они словно выбрали меня специально… — тут в речь просочилась его собственная правда. Он не хотел верить в то, что стал случайной жертвой. Пусть лучше он пострадает от конкретных намерений, но не от беспредела, потому что этот беспредел мог стать преддверием режущей глаза правды — Ли Хисын не справлялся с запущенной им же программой. Сейчас в его глазах Чонвон мог выглядеть как обвинитель. А если тот имел к этому отношение… Если глава, называя его «эталоном», действительно отдал приказ… Значит, избавиться от Яна сейчас ему ни во что не станет.
Чонвон сглотнул:
— Их главная говорила про погоны, они хотели какой-то справедливости, когда Совет и так… — он замолчал, пытаясь найти более пристойное слово, но так и не смог его подобрать. — Я посчитал, что тебе нужно знать. Не через все эти отчёты, а от пострадавшего напрямую.
За то время, что он говорил, глава не изменился в лице. На первый взгляд. Присмотревшись, Ян понял, что черты его лица ужесточились и бровь взлетела вверх в сдержанном возмущении. Это могло означать всё что угодно.
— Да, мне сообщили об этом нападении. Без имён, — уточнил Хисын, словно эта информация должна была что-то изменить в глазах собеседника. Однако то, что он сказал дальше, Чонвону не понравилось: — Мне очень жаль, что ты стал случайной жертвой, но, к сожалению, так бывает. Обращённые нестабильны, поэтому подвержены влиянию и могут легко ломаться.
— Ты знаешь, что это не единичный случай?
— Конечно. Но ОпКО знает своё дело, они применят необходимые меры пресечения или наказания и починят их, если это возможно.
Ли Хисын говорил об обращённых так, словно они были машинами. Эта мысль вызвала в памяти чувство дежавю, но Чонвон не стал хвататься за него в попытке распутать клубок, потому что не хотел понимать. Он не хотел, чтобы обращённых «чинили» — он хотел, чтобы их не было вообще.
Ровный и спокойный тон голоса главы вывел Яна из себя:
— Ли Хисын, твою мать! — все формальности были отброшены. — Ты меня слышишь? Они нарушают твои законы, идут против своих же! И при этом располагают препаратом, которого у них не могло быть! Откуда они его взяли? Ты говоришь, они подвержены влиянию… Так чьё влияние это было, если всё вокруг только и твердит, что о равенстве крови?! Что если кто-то строит планы за твоей спиной? — честно говоря, Чонвон слабо в это верил, но спокойствие главы раздражало. Он хотел вывести его на эмоции, добиться хоть какой-то реакции, которая бы доказала.. что ему не всё равно? Что он не имеет отношения к этим нападениям? Что он способен что-то сделать с этим, как уверял Джейк? Он боролся за свою правду и вместе с тем хотел, чтобы Ли Хисын не оставил ему поводов в неё верить. Но бурный всплеск привёл лишь к тому, что сдержанное возмущение исчезло, скрывшись за маской выверенного равнодушия политика, у которого нет времени думать о малом. Хисын мог сказать Джейку что угодно, повесить ему лапшу на уши, и тот бы поверил. Но Чонвон знал главу гораздо дольше, чем пограничник существовал, и потому прекрасно видел в этом лице всего лишь попытку уйти от ответа.
— Разве это равновесие? Разве это равновесие, когда вчерашние люди мнят себя лучше других? Разве это равновесие, если кто-то, возможно, использует их как свой инструмент? Мы можем стоять на пороге переворота, а ты всё также слепо защищаешь это мнимое понятие, встаёшь на сторону этих тварей, которые не имеют с нами ничего общего, кроме клыков! Защищаешь их передо мной… — злость исчерпала себя, и голос сорвался. — Разве к такому обществу ты стремился?
Чонвон вгляделся в его лицо в надежде найти в глазах того, кто некогда называл его «образцом» намёк на то, что он по-прежнему является им. Он понимал, что Ли Хисын, вероятно, по-прежнему видит в нём ребёнка, и это должно было быть просто спектаклем, проверкой реакции на разные источники угрозы, но внутри что-то лопнуло и его прорвало.
Он выдал резко и необдуманно, почти отчаянно:
— Или ты сейчас скажешь, что это лишь одна смерть, которая приведёт нас к общему будущему? Тогда скажи это, глядя мне в глаза!
Маска равнодушия треснула.
Хисын бы сказал. Он бы сказал это любому другому вампиру без тени вины, лично бы поставил того на колени и оторвал голову за пренебрежительное отношение к равновесию, за непринятие «людей по крови». Любому, но только не Чонвону. Глава слишком хорошо знал о его ценности как представителя расы, и, вполне вероятно, был единственным, кто действительно мог её оценить. Ни своими, ни тем более чужими руками он убить его не позволит. Скорее предпочтёт умереть сам. Но не сейчас. Сейчас ещё не время…
Чонвон не успел сориентироваться, только инстинктивно вжался в спинку дивана, когда тот влетел в него, придавив к чёрной коже. Теперь эти незнакомые, почти человеческие глаза были так близко, что Чонвон невольно пришёл в ужас. Ужас, навеянный не близостью первого в иерархии вампира, а тем, кто на Ли Хисына был совсем непохож, пусть они и делили одно лицо на двоих. Что случилось с ним за то время, что Ян строил из себя недотрогу? Что он с собой сделал, чтобы смотреть на него так?
Чужая ладонь нежно легла на щёку, заставив Чонвона поперхнуться воздухом, большой палец мягко скользнул по скуле, и с перерывом на тяжёлое дыхание Хисын заверил так, будто давал клятву:
— Я не дам тебе умереть.
Чонвон нашёл в себе силы побороть оцепенение и зажал ему рот рукой. Чужие губы упёрлись в ладонь. Трудно поверить… Они словно поменялись местами.
— Ты опоздал.
На мгновение Хисын застыл, всё так же глядя ему в глаза, затем потерянно кивнул и отстранился. Запредельная близость паузой повисла в воздухе. Чонвон снова расправил плечи в попытке подавить неловкость и осознать положение, в котором только что оказался. Возможно, ему не стоило драматизировать. Вместе с тем он чувствовал удовлетворение от того, что вернул старшему вампиру его же жест, пусть и время спустя. Ли Хисын возвышался над ним, смотрел сквозь и потерянно теребил ворот рубашки, словно сам пытался осознать произошедшее.
— Ты.. ненавидишь меня? — спросил он так, будто это было действительно важно.
— Я тебя перерос, — возразил Чонвон. — А если бы ненавидел, ты вряд ли бы заручился поддержкой Дома Ян на голосовании за должность главы…
(🎵) : My Chemical Romance — The Ugly World
Чонвон прятался меж мусорных баков в переулке и разглядывал кеды, украденные с прилавка в китайском квартале. Оттуда же он прихватил куртку, в кармане которой обнаружил 5 тысяч вон. Видимо, китайцы тоже раздобыли её не самым честным способом, значит, и в его воровстве не было ничего предосудительного. Люди должны сказать «спасибо» за то, что в результате принятия новых законов получили право на жизнь. Кража — едва ли не самое весомое из того, что вампир теперь может себе позволить по отношению к ним. Для Чонвона это была вынужденная мера, даже не развлечение. После ссоры с отцом он бежал из дома босиком, в одежде, которая бросалась в глаза на улицах города, что давно не стоял на месте и развивался с каждым днём.
Помойка — сомнительное пристанище для вампира его происхождения, но это всё же лучше, чем коротать ночь на открытом пространстве в парке. Сколько он протянет без еды? День? Неделю? Больше. Протянет и вечность, вопрос в том, насколько мучительной эта вечность окажется. На те деньги, что кто-то оставил в куртке, можно будет поесть пару раз, но насытить человеческой едой растущий организм вампира не выйдет. Один человек мог обеспечить его силами на долгие месяцы, если бы не одно «но». Кровь людей пить нельзя. Уж точно не в городе, где каждый шаг был под прицелом Совета. С этими смертными они равны. Бред, влекущий за собой жестокое наказание. Совет устраивал показательные порки и даже казни, поэтому Чонвон прекрасно представлял, чего может стоить его желание утолить голод.
Красноволосая макушка, подобно пламени, пылала в свете фонаря. То было ещё одним вызовом Дому Ян, ещё одной попыткой пойти против закостенелых устоев. Он покрасил их самостоятельно, каким-то человеческим способом, что вычитал в модном журнале. Удивительно, что волосы не отвалились; наверное, в этом стоило отдать должное регенерации. Чонвон не мог понять страстное желание людей травить свой организм, но в силу более совершенного тела мог себе это позволить. Перекошенное от злости лицо отца до сих пор иногда всплывало в памяти и вызывало улыбку. С тех пор, как Чонвон превратил свою голову в сигнальный огонь, Дом Ян стал реже брать его на невыносимые сборища аристократов, так как последний отпрыск рода выглядел неподобающе и мог опозорить всех своих предков разом. В этом был своеобразный плюс, но терпение отца лопнуло довольно быстро для вампира его возраста, что привело к крупнейшему скандалу в стенах поместья. Увернувшись от горячей руки, младший из Янов выбежал из дома и в порыве злости, смешанной с адреналином, открыл лучший из своих порталов на тот момент. Приземление вышло не очень удачным, но зато позволило разжиться нормальной (в понимании города) одеждой. В поношенной куртке, старых кедах и джинсах он выглядел куда более естественно и мог слиться с толпой даже с красными волосами.
А теперь он сидел здесь — в куче мусора рядом с лужей — и немного жалел о поспешности своих решений. Побег следовало продумать тщательнее. Возвращаться Чонвон не хотел. Не вернулся бы даже под дулом напичканного серебром пистолета, предпочёл бы умереть, приняв пулю. Отец придирался ко всему, что он делал: к действиям, к словам, к молчанию, к неправильно заправленной одежде. И чем больше он требовал, тем меньше Чонвон хотел ему потакать. За пределами поместья город не стоял на месте и жил своей жизнью, пока жизнь в поместье застыла, отдавая честь каким-то мохнатым годам, которые не застал даже сам князь. Во всей этой неизвестности, полной новых цветов, запахов и текстур, пугало лишь одно — его найдут до того, как часы покажут полночь. Отец остынет, вспомнит о своём единственном отпрыске и расставит сети, в которые ребёнок, не знающий город, попадётся довольно быстро. Поэтому Чонвон боялся сдвинуться с места. Может, он решится на это с рассветом, навредит своей коже, но найдёт место получше — такое, где его не достанет ни отец, ни солнечный свет.
Он вчитывался в надпись на пакете из-под иностранных чипсов, что был втоптан в мокрый асфальт, когда напротив потёртых носков кедов замерли длинные носы лакированных туфель. Аристократы не носили такую обувь. Неужели отец изменил себе и нанял кого-то, чтобы его отыскать? Кого-то, кто не брезговал самыми грязными переулками. Несколько долгих секунд он всматривался в идеально-гладкую поверхность туфель, лихорадочно прокручивая в голове варианты отступления, но в конце концов просто вздёрнул голову, защищаясь взглядом. Чонвон ожидал увидеть кого угодно, был готов вцепиться ногтями ему в лицо, будь то кто-то из доверенных лиц отца или даже он сам. Но перед ним стоял не отец и не его доверенный. То был даже не наёмник. Сейчас над ним стоял тот, кого он увидеть совсем не ждал. Не в этой ситуации. Не здесь. Не перед ним.
Ли Хисын. Перспективный молодой вампир, недавно занявший место в Сенате Совета. Он широко мыслил и любил внимание — Чонвон пару раз видел его по ТВ, которым Дом Ян, скрипя зубами, решил разжиться, чтобы быть в курсе происходящего вне их консервации. О нём много говорили. Такими темпами сенатор Ли мог претендовать на место на вершине вампирского общества и, очевидно, именно это и было его целью. Поговаривали, что в этом году он единственный претендент на должность главы, никто из сенаторов не желал выступать против него в такое непростое время. Вампиры боялись за своё достоинство, опасались, как бы Ли Хисын не размазал его на своём пути к вершине. Его обожали, но у народа не было права голоса, и в данном случае карьеру сенатора Ли могла похоронить только неприязнь его коллег. Аристократы обычно вставали на сторону большинства, их пребывание на голосовании было чистой формальностью и просто добавляло веса.
Ли Хисын носил дорогие костюмы, подчёркивающие его фигуру, и его плечи неизменно укрывала накидка с воротником из чёрного меха. Можно было только гадать, что за зверь сложил голову в угоду его прихоти. И что он только здесь забыл? Что вампир его статуса делает на забытой всеми улице в окружении мусора?
Глаза цвета селадона, подведённые чёрным, холодные, как кусок нефрита, взирали на мальчишку свысока. Сколько бы юный вампир ни вглядывался в мраморное лицо, так и не смог прочесть в нём чужие намерения. Чонвон знал этикет, но не собирался ему следовать, поэтому дерзко, с вызовом продолжал буравить сенатора взглядом в ответ и даже не сразу заметил, что тот протягивает ему руку. Голая ладонь. Перчатку Ли Хисын сжимал в другой руке.
— Князь Ян поднял на уши все Дома, тебе не ищут разве что те, кто не желает заискивать перед ним, — вопреки холоду глаз голос сенатора был похож на мёд — глубокий и тягучий, не приторный, но сладкий. — Вот только князю Ян и в голову не пришло бы, что его исчадие обезумело настолько, что готово прятаться по грязным кварталам среди мусора.
— Я не вернусь, — отрезал Чонвон. Даже если перед сенатором он был маленьким зверьком, без боя он ему бы не дался. Ли Хисыну придётся попотеть, чтобы вытащить его из этой кучи нечистот.
Вздёрнув бровь, тот ответил с едва заметной ухмылкой:
— Я не прошу тебя возвращаться.
Чонвон опустил выразительный взгляд на протянутую ладонь. Он ожидал, что тот уберёт её, перестанет строить из себя благодетеля, раз его раскусили, но Ли не только не сделал этого, но ещё и добавил:
— Я зову тебя с собой. Конечно, можешь продолжать отсиживаться среди мусорных баков и ждать момента, когда тебя силой уволокут домой. А можешь пойти со мной и бросать вызов устоям, с одной лишь разницей: без правил, пресечений… И без нечистот под ногами. Я могу обеспечить тебя питанием, крышей и привычными для тебя условиями, — он окинул переулок презрительным взглядом, опасливо стрельнул глазами в сторону, будто князь обещал объявиться с минуты на минуту, и снова взглянул на Чонвона: — Ты волен выбирать.
Чонвон недоверчиво взирал на протянутую ладонь и не видел поводов верить старшему вампиру. Бросать вызов обществу, продолжая пользоваться его благами? Лицемерно. Однако в какой-то мере сенатор был прав — на улице юный аристократ долго бы не протянул.
На этот раз Ли Хисын не стал ждать ответ и не дал времени на раздумья. Он ограничился несколькими секундами ожидания, а затем плавно и грациозно развернулся на пятках и направился к выходу из переулка, где его ждала машина, сливающаяся с чернотой ночи.
Ещё немного, и этот шанс можно будет считать упущенным, и тогда действительно придётся искать убежище. Подумав об этом, Чонвон подорвался с места, выскочил из своего укрытия и крикнул сенатору вслед:
— Разве ты не из тех, кто не хочет заискивать перед отцом? Тогда зачем тебе я? Чтобы использовать?
Ли Хисын замер. Эхо его каблуков погасло в узких каменных стенах переулка, его заменил тихий холодный смешок, что электрическим разрядом прошёлся по телу. Чонвон опомнился, вспомнив, кто перед ним стоит… Точнее, перед кем стоит он. Если какие-то выходки Ли Хисын и был готов ему простить, то эти слова были сказаны слишком прямо.
— Мне не нужен твой отец для того, чтобы добиться желаемого, — сухо пояснил сенатор. — Следовательно, и ты, как механизм воздействия, не представляешь для меня интереса. Это просто жест доброй воли. Не более.
Жест доброй воли. От бессердечного существа. Такого двуличия Чонвон не видел даже в своём доме.
продолжение > https://telegra.ph/hýbris-pt2-09-24