гореть
kkurteuШарль жил футболом чуть ли не с трёх лет, как только научился более-менее пинать мяч — с тех пор с полем он не расставался. Он порой даже спал с мячом и постоянно грезил о своем будущем в лучших клубах мира. Мать и отец ни секунды не сомневались — его ждёт нечто великое впереди, поэтому донельзя радостного Шарля они привели в футбол, не задумываясь.
Леклеру нравилось блистать: бежать по мерцающему зелёному газону, пинать мяч точно в ворота или отдавать пас на сокомандника — всё это было привычным и от того не менее будоражащим сознание. Он играл в удовольствие, но вместе с тем становился лучшим. Он стремительно летел вперёд, будто атаковал соперника на футбольном поле, своими талантом и открытостью завоевывая не только признание, но и чужие сердца.
Он горел своим делом, день изо дня мучил себя на тренировках, лишь бы стать лучшим, и совсем скоро понял, что академия при клубе «Монако»* становилась всё более тесной. Его мечты были слишком яркими, чтобы уместиться здесь — они выходили за пределы княжества, и уж тем более за пределы родного клуба, который точно был готов взять к себе юное дарование. И он взял: Шарль вошёл в стартовый состав Монако, в год исполнения ему семнадцати лет.
А, может, его и правда ждало нечто большее и более важное? Перед сном Шарль был уверен — да.
***
Шарлю скоро должно исполнится восемнадцать, когда он подписывает контракт с амстердамским Аяксом* совсем неожиданно — он становится вторым крайне молодым игроком в команде. Первым до него подписывают Макса Ферстаппена, безумно талантливого молодого футболиста, о котором наслышан даже Шарль в далёком Монако. Они когда-то играли друг с другом в каком-то товарищеском детском матче, совсем мальчишками — у Леклера это воспоминание осталось мутным пятном в сознании, так что он не особо понимал, что ожидать от Ферстаппена.
Впервые увидя Макса на тренировке, Шарль понимает, что это конечная. Леклер никогда не боялся, не трясся и не сходил с ума, но оказалось, что перед лицом Ферстаппена всё это представляется самим собой разумеющимся. Страшнее и опаснее становится, когда Макс любопытно и пристально вглядывается в Шарля, будто что-то отмечая про себя, и дружелюбно протягивает руку для знакомства. У Леклера слегка кружится голова, когда рукопожатие перерастает в неприлично долгое. Так Шарль и осознаёт — он пропал.
Спустя пару недель он узнает о себе много интересного из уст Макса. Например, про «техничные подачи», «прекрасные голы» и «красивые глаза». Последнее как-то сильно выбивается из общего ряда, из-за чего уже Шарль выбивается из колеи. Сам, конечно, в долгу не остаётся: игра Макса в сто крат великолепнее собственной и Леклер не забывает каждый божий день об этом говорить. Отвечает Ферстаппен загадочной полуулыбкой и искренним «спасибо».
Но почти вся команда не особо радуется появлению «напыщенного монегаска» в её рядах. Его даже несколько раз толкают на тренировках, что-то попутно говоря на нидерландском, тотчас разражаясь хохотом. Шарль не из тех, кто полезет разбираться, бездумно защищая собственное достоинство, поэтому молчаливо сносит незначительные уколы в свою сторону.
— Всё в порядке? — как-то спрашивает Леклера Макс, когда они остаются наедине.
— Что значит «onhandig»*? — вопросом на вопрос отвечает Шарль.
— Кто тебе такое сказал? — хмурится Макс.
— Неважно, так что это значит?
— Ничего особенного, schatje.
— Я надеюсь, последнее было не ругательством? — тихо говорит Шарль.
— Нет, это так. Междометие, — легко улыбается Ферстаппен и уходит на поле.
А загадочное нежное «междометие» почему-то остаётся в душе Леклера. На следующий же день все тычки и смешки за спиной прекращаются, и Шарль без сомнений знает, чьих это рук дело, поэтому после тренировки шепчет застенчивое «merci» — на английском слова не идут — и получает в ответ нежную улыбку, от которой он окончательно тает.
Всё так и шло бы своим чередом, не выходя за рамки вежливости и здорового товарищества, пока однажды, после первого забитого Шарлем гола в чужие ворота, ноги не тянут его в сторону Макса. Он налетает на него совершенно обескураживающе, но Макс невозмутим — словно ждет этого всю жизнь. А потом они почему-то обнимаются и после матча. Очень сильно после. И вот уже Макс приезжает к семье Шарля в Монако во время межсезонья. А потом Леклер знакомится с мамой Макса, которая тепло улыбается и напоминает ему собственную семью. И вот они уже птицы-неразлучники, как шутят их сокомандники, всё-таки принявшие чужака-Шарля в свои ряды. И вот они уже целуются совсем случайно — а может и нарочно?
Шарль помнит в мельчайших подробностях: конец дебютного сезона, где они становятся вторыми — после четырех лет побед это, конечно, не повод для триумфа, но внутри Леклера всё трепещет. Он забивает в последней игре — это не способствует победе, ПСВ* оказывается сильнее, но команда и тренер в сущем восторге. Шарль плавает в волне эйфории и безумной радости от своих голов и плевать, что они проигрывают в целом. И, конечно, после гола он оказывается на шее Макса — уже обыденность. А тот сносит: обнимает и кричит вместе со всеми.
Когда всё заканчивается, то они почему-то быстро остаются одни. Они не говорят в раздевалке совсем, от чего Шарль чувствует себя покинутым и мечтает вернуть матч, где были касания, объятия и бесконечная радость. Они не выиграли чемпионат, не защитили титул, но Леклер все равно счастлив — просто быть здесь уже великая благость.
Они не говорят и тогда, когда выходят в весенний амстердамский вечер. Шарль порывается что-то сказать, только бы продлить время, так быстро утекающее куда-то вдаль, стремясь окончательно оставить его одного. За болтовню обычно и отвечает Леклер, но сейчас на ум не идёт и маленькая тема или идея. Он вглядывается в искрящиеся сумерки, вылавливая окончательный заход солнечного диска за горизонт. Ему, по правде говоря, хочется смотреть в чужие глаза, которые, как он запомнил сразу, — ярко-голубые.
— Шарль, — тихий голос выволакивает Леклера из собственного разума.
— А? — он поворачивается и наконец-то исполняет свое желание — поймать чужой взгляд.
— Я тебя тогда обманул. Schatje — не междометие.
— Почти год прошел, а ты до сих пор помнишь, что меня обманул, оказывается? — смеётся Шарль. Он тоже не забывает того разговора, но просто из-за нежного голоса Макса, который он сохраняет в себе с особым прилежанием. — И что это?
— Милый или сокровище — что-то ласковое в общем. На английский тяжело перевести, я не так хорошо им владею.
Шарль замирает — он ожидает, что междометие окажется ругательством, а в итоге, все наоборот. Леклер думает о том, что было бы, не решив он внезапно убежать в Нидерланды, не отказав горячо любимому Монако? Был бы он здесь? Стоял бы рядом с Максом так близко, что чувствовал бы тепло чужой кожи? Он думает, что губы Макса неприлично рядом — наверное, мерещится. Безумное, больное воображение шалит, кажется, из-за пережитого дня.
И он готов практически поверить в свое сумасшествие, пока явственно не ощущает губы Макса на своих. Хотя, видимо, это уже галлюцинации. Можно умывать руки и бежать-бежать-бежать прочь, как можно скорее. Но ведь и шаг ступить — это умертвить себя. И он прижимается ближе: пусть это, возможно, разум съезжает к черту, но так хорошо. Слово «хорошо», правда, слишком размыто, слишком пресно и банально, но только сейчас Леклер чувствует себя поистине так.
Оказывается — не галлюцинации и даже близко не они. Оказывается — явь, да такая, что до ужасного смешно. Оказывается, любовь.
Они снова молчат, но не так как пару минут назад. Тишина между ними раскалённая, каждый думает — только о чём? О перед собой стоящем.
— Я сейчас спрошу две самые банальные вещи на свете, как во всех мелодрамах, но ответь, пожалуйста, — Шарль глупо моргает, всё ещё возвращая остроту взгляда, но хотя бы говорить может.
— Ты смотришь мелодрамы? — сдерживает смешок Макс, но быстро собирается, когда Леклер кидает на него серьезный взгляд. — Отвечу.
— Что это, мать вашу, было и что между нами?
— Я мог бы ответить «решай сам», но я же не конченный, поэтому это был поцелуй, что, по-моему, очевидно, и я вроде как люблю тебя? Ну, не вроде, а точно, но тут от тебя зависит, что между нами, — тараторит Макс, но не теряет уверенности ни на йоту.
Шарль, как и пять минут назад, зависает. А ведь действительно, что отвечать? Можно уже что ли вывалить, что он дрочил на Макса без остановки все это время? Что он сразу втюрился по уши? Что он любит его? И что между ними? Самая настоящая любовь? Вопросы едкие — они внутри, в мозге как противные черви копошатся, роятся и множатся. Но язык Шарля, похоже, с мозгом не завязан или не в ладах, поэтому говорит не вопросами.
— Как ты уже догадался — я тебя тоже люблю. И между нами — связь? — Леклер не хочет говорить «отношения» — для него это слишком странное и нелепое слово.
Теперь уже Макс не сдерживается и хохочет, но в этом смехе ни капли злости, а непосредственное веселье.
— Боже, Шарль, связь — это как будто мы уже супруги и наши души скреплены нерушимой клятвой.
Шарль тоже начинается смеяться от всей абсурдности: они поцеловались, признались друг другу в любви и между ними некая связь.
— Домой, повязанный ты мой? — всё ещё посмеиваясь, говорит Макс.
— Пора бы.
Большая и теплая ладонь Макса обхватывает собственную, и Шарлю окончательно становится хорошо.
***
Крик, переполненный радостью, вырывается из груди каждого игрока Аякса — матч законен, они — победители. Шарль бросается к Максу, по давней традиции, но все выходит как-то более порывисто: он смотрит из-под густых ресниц тепло, и видит переливающийся такой же любовью взгляд в ответ.
Шарль чувствует, что будто сейчас не выдержит и поцелует — без разбора и рациональности, просто потому что счастлив. Но ему хватает разума остановиться, он лишь крепко стискивает Макса в объятиях.
Он чувствует себя самым удачливым человеком на Земле, потому что у него есть Макс.
***
— Ты серьезно собрался уходить в Ювентус*? — спрашивает Макс, развалившись на шарлевой постель с утра пораньше и бесстыдно раскидав свои конечности. Постель, конечно, давно была общей, но формально находилась в квартире Шарля.
— Макс, я об этом говорил кучу раз.
— Я думал, что ты шутишь, — непринужденно отвечает Ферстаппен.
— Меня пригласили, причем давно. Аякс подарил мне прекрасный шанс, но если есть возможность — надо двигаться дальше, — Шарль устраивается рядом с Максом и лениво кладет голову на чужое плечо.
— Я не спорю, schatje, но действительно ли Ювентус лучше? — с лукавой улыбкой спрашивает Макс.
— Попытка не пытка. Странно, что меня куда-то пригласили первым. Тебя должны были забрать после первого же сезона в Аяксе. Ты — гений. Но в итоге, после двух лет тут, первым ухожу я, что совершенно несправедливо! — распаляется с каждым словом Шарль.
— Приглашали. Но я люблю свой клуб и пока никуда не хочу уходить.
— Почему ты никогда мне не говоришь, куда тебя приглашают? Я чужой тебе? — недовольно произносит Леклер, не забывая тыкнуть чужой бок.
— Ты начнёшь уговаривать меня уйти, а я просто не смогу с тобой бороться, — отзывается Макс, — меня звали в АПЛ*, но я так не люблю Англию...
— Если это был Манчестер Юнайтед*, то я тебя убью.
— Это был Манчестер Юнайтед.
Само собой, Шарль не собирается и пальцем тронуть Макса, но он поражен и зол одновременно. Отказать одному из лучших мировых клубов ради тоже великого, но все же менее перспективного Аякса... Так мог только Макс.
— Не злись, Шарль. Это я тебе ещё не рассказал о предложении из других клубов, — Леклер чувствует поцелуй на своей макушке, отчего немного остывает.
— И не говори, пожалуйста. Ты какой-то идиот, Макс. Милый, хороший, но идиот.
— Даже спорить не буду, — примирительно отвечает Макс, прижимаясь к Шарлю ближе.
— Просто давай смотреть правде в глаза — в Аяксе практически ноль переспектив. У нас полкоманды ничего не делает и особо не стремится: ну, выиграем Эредивизи*, не выиграем — зарплата плюс-минус одинаковая. Про какую-нибудь Лигу Чемпионов* я вообще молчу, когда Аякс был победителем? Ну, или хотя бы финалистом? Вот и я не помню.
— А Ювентус, Шарль? Прям уж блещет?
— Раз в десять лучше, чем Аякс.
— Не спорю, хорошо. Но мне комфортно в Аяксе, это мой родной клуб.
— Мой родной клуб — вообще Монако, — Шарль отрывается от Макса и отрывает спину от кровати соответственно, принимая вертикальное положение, — но почему-то у меня таких патриотических чувств нет, есть понимание, куда я должен двигаться.
— Шарль, ты сам мне с упоением рассказывал, как вся твоя семья преданно болела за Ювентус и как ты ссался кипятком от Дель Пьеро* в детстве. Очевидно, почему ты не выбрал Монако, — не скрывая веселья, говорит Ферстаппен.
— Это другое, Макс, — Леклер непроизвольно краснеет, — например Аякс я выбрал просто так. Точнее он меня выбрал, а я согласился.
— Дай угадаю, ты просто хотел переехать куда-нибудь?
— Какой ты догадливый, — беззлобно закатывает глаза Шарль.
— А я никуда не хотел и не хочу ехать, я хотел быть в Аяксе, это то, что мне надо.
— Ты мне тут не ври, твоя мама сказала, что в детстве ты фанател по Барселоне, — фраза Шарля выходит слишком громкой и от того очень смешной.
— Да, фанател, и что?
— А то... Ты же мне скажешь, когда тебя позовут в Барселону?
— Если позовут. И вообще, я тебе всё говорю, — спокойствие сквозит в голосе Макса, в отличие от заведенного Шарля.
— Но ты мне не сказал про... — начинает очередную тираду Леклер, но Ферстаппен давно знает выход из подобных ситуаций: он ласково целует Шарля, который мгновенно млеет.
Шарль редко пользуется такой хитростью, но постоянно хочет применить столь эффективный способ, особенно когда Макс начинает на поле ругаться с судьями или соперниками, чуть ли не вступая в драку. Конечно, это только мечты, но сейчас, целуясь нежно и нерасторопно, наслаждаясь каждым мгновением — даже как-то не мечтается.
— Ты же меня не бросишь, когда я уеду? — волнение пропитывает каждую букву, каждое слово, из-за чего все предложение — тревожно.
— Ты головой нигде не стукнулся? Или в тебя мяч на тренировке прилетел? А, может, ты на самом деле дурачок и притворялся умным? — откровенно потешается Макс. — Шарль, у меня достаточно денег чтобы летать в твою гребаную Италию хоть каждый выходные.
— Ладно, верю. Просто это все так странно. Два года назад я не мог и помыслить, что нас будет связывать что-то кроме футбола.
— Что-то большее, чем футбол, вернее, — Макс искренне улыбается, и Шарль отвечает тем же.
Ему совсем скоро привыкать к новой жизни, без каждодневных тренировок вместе с Максом и совместных игр, но он все же счастлив, что они просто есть друг у друга.
***
Шарль чувствует себя многим хуже выжатого лимона — игра против Ромы* выжила из него все силы. Он едва не схлопотал травму, а под конец игры ему грозила жёлтая карточка, благо, обошлось. Первым делом проверяет телефон, параллельно выслушивая своих товарищей, иногда смеясь с их глупых шуток. Он видит пару непрочитанных от Макса и почему-то ощущает сладостное предвкушение у себя в груди.
Макс, 16:33
как игра?
позвони, как освободишься
Шарль, 17:16
все в порядке:)
хорошо
Шарль, только прочитав сообщения, начинает торопиться — скорее домой, скорее позвонить Максу — он чувствует, что тот скажет что-то важное.
— Давайте, ребят, увидимся завтра, — бросает на прощание Леклер, пожимая спешно руки, — хорошая игра была.
Он уже не слышит ответов на свое же поздравление, стремительно летит к выходу, чтобы оказаться дома. Макс берет трубку спустя три гудка, которые для Шарля тянутся бесконечно.
— Алло, Макс, как ты? — выпаливает Шарль.
— Лучше всех. Видео ваш счёт против Ромы и твой недо-фол.
— У тебя же вечерняя тренировка, как ты смотрел? — Шарль знает и свое и чужое расписание на зубок, и в это время Макс всегда, кроме воскресенья, батрачит на футбольном поле.
— Выходной вышел. И ты, может, откроешь мне дверь? — спокойно спрашивает Макс в трубке, отчего Леклер чуть не роняет телефон.
— Да ты шутишь.
Но дверь все равно открывает, хотя не верит, что это правда — Шарль в принципе до сих пор не верит, что Макс принадлежит ему. А тот на самом деле стоит по ту сторону входной двери, степенно улыбаясь, будто не прилетел с другой страны в случайный четверг.
— Макс... Ты... — договорить не представляется возможным, Леклер кидается на чужую шею, а потом затаскивает Ферстаппена внутрь коридора, захлопывая дверь.
— Я соскучился, Шарль, — шепчет Макс и наконец-то целует — до этого момента Шарль и не осознает, как сильно по этому тоскует.
— Чай, кофе? — спрашивает Леклер, когда Макс всё-таки скидывает с себя куртку, и они проходят на кухню.
— Третье, — хитро улыбается Ферстаппен, — но сначала более важное.
— Не томи, — Шарль пытливо глядит в чужие глаза.
— Во время зимнего трансфертного окна я ухожу в Барселону.
Кажется, крик Шарля способен разрушить многоквартирный дом до основания. Если завтра на него пожалуются соседи — он не удивится. Он безумно рад, потому что это мечта всей жизни Макса: попасть в Барселону.
— Я никогда в тебе не сомневался, Макс. Ни секунды, — Шарль крепко обнимает его, утыкаясь в плечо.
— Поэтому совсем скоро я буду чуть ближе к тебе.
— В контексте Европы менять Амстердам на Барселону это менять шило на мыло по отношению расстояния к Турину, — смеётся Шарль.
— Но в любом случае ближе, schatje, — Макс прижимает Шарля к себе ближе.
Шарль не знает, надолго ли Макс, и даже не хочет спрашивать — они стоят, обнявшись, и, кажется, это всё, что вмещается в их совместный мир.
***
— Алло, Макс? Ты меня слышишь? — не регулируя громкость собственного голоса, спрашивает Шарль.
— Да, что такое?
— Поздравляю с дебютом, вот что! Я смотрел от и до! Твой первый мяч просто гениальный, — восхищается Леклер.
— Спасибо, Шарль. От тебя это вдвойне приятно. Я надеюсь, скоро увидимся.
— Надеюсь... А то самый разгар сезона, толком и не выберешься никуда... Давай, люблю тебя.
— Целую, schatje.
Шарль улыбается, глупо глядя на экран, абсолютно довольный тем, что Макс даже не подумал, что Леклер сидит в его квартире уже три часа к ряду.
— Не только тебе меня удивлять, — в тишину комнаты шепчет Шарль.
Сюрприз точно удастся на славу.
***
— Просыпайся, Макс! Даже я уже встал, а ты все спишь, — недовольно бурчит Шарль, натягивая носки.
— Шарль, сейчас у нас чертов отпуск, я и так вставал каждый день в семь утра. Хоть сейчас дай поспать, а? — Ферстаппен переворачивается на другой бок.
За столько лет в футболе, среди которых уже столько лет они вместе, Макс не изменяет своим привычкам: первые дни отдыха после окончания главного национального чемпионата он спит как убитый.
— Соня-засоня, я теперь вообще-то член сборной Франции по футболу.
Макс моментально разлепляет глаза, неверяще смотря на Шарля. Свое место в сборной Нидерландов он получил в далёком 2020, правда играть довелось только в 2021 из-за пандемии. А вот Шарль, тесно связанный с Францией благодаря Монако, уже отчаялся сыграть на таком уровне. Даже в молодежную сборную его в свое время взяли с натяжкой: он так и просидел на скамейке все чемпионаты.
— Поздравляю, Шарль! Наконец-то! Значит, Чемпионат мира будет совместным? — мечтательно говорит Ферстаппен.
— Получается, если меня не надули, конечно.
Смех разлетается по комнате, окутывает их обоих нежным звуком. Мечты исполняются — это ли не счастье?
***
Они проигрывают Аргентине по серии пенальти. Обидно ли Шарлю — конечно. Его первый Чемпионат мира оканчивается в статусе серебряного призера и для него это многим хуже, чем если бы они были третьими. Им не хватает совсем капли, но всё-таки для сборной это большое достижение. Он вспоминает Макса: Нидерланды вообще вылетели в не самом приятном четвертьфинале.
Пока аргентинские фанаты и сама сборная неистовствует, Шарль приходит к Максу тихо и незаметно.
— Надеюсь, хоть следующий ЧМ станет чьим-то из нас, — с грустью произносит Шарль, ложась на чужие колени.
— Вы прекрасно играли в финале, schatje. Всё случается. Это наш первый чемпионат мира и ты в итоге забрался дальше меня, что абсолютно заслужено, — внимательный взгляд Макса заставляет трепетать.
— В итоге мы оба продули Месси, это даже не стыдно, — смеётся Шарль, чем вызывает у Макса детскую улыбку.
Ведь проигранный ЧМ никогда не заберёт самое дорогое — Макса.
***
После забитого гола Шарль по привычке шагает в сторону Макса, но вовремя себя одергивает — сейчас они соперники. А так хочется, как в старые добрые, когда они оба играли в Аяксе: подлететь, прыгнуть, снести с ног, в конце концов, почти коснуться чужих губ. Но все это остаётся где-то там, несколько лет назад в родном Аяксе. Порой Шарлю хочется вернуться туда, лишь бы снова проводить матчи рядом с Максом — их связка была непревзойденной.
Но сейчас он просто бежит под вопли французских болельщиков, искренне наслаждаясь своим триумфом. Дубль в ворота Нидерландов придает ему и всей команде уверенности в том, что чемпионат будет за Францией. В Штатах торжество от забитого гола почему-то ощущается в миллион раз сильнее, чем где-то ещё. Но, конечно, не ярче, чем в Аяксе — ведь там был Макс.
Шарль прекрасно знает, что после матч он сможет похвастаться Ферстаппену, рассказать все и обо всем, но так хочется сейчас.
Когда матч оканчивается победой Франции, что не слишком удивляет всех, то Шарль глазами ищет всего одного человека. А когда находит — тонет без остатка. Ему чуть-ли не впервые приходится играть против Ферстаппена и это оказывается сложно. Сложно от того, что целых 90 минут они вынуждены носиться по зелёному полю, будто они чужие.
Шарля, конечно же, как оформившего дубль в ворота Нидерландов, вылавливают для интервью. Он не хочет много говорить, он устал, хочет к Максу и Макса, но все же придает себе порядочный вид перед камерой.
— Поздравляем сборную Франции с проходом в полуфинал! Шарль, уже успели сказать, что игра команды не была идеальной, это показывает, что команде ещё много предстоит сделать?
— Да, конечно. Но вы не знаете, насколько тяжело играть против сборной Нидерландов и Макса... Ферстаппена в частности, — лучезарно улыбается Леклер.
— Должно быть очень и очень непросто. Вы раньше играли вместе в Аяксе и были приятелями. Угасла ли ваша дружба после вашего перехода в Ювентус и перехода Ферстаппена в Барселону? — любопытствует интервьюер.
— О... Наша дружба... Осталось прежней, если не стала крепче, — знали бы они насколько крепче.
— Как вы...
— Извините, что вынужден вас прервать, но моя команда очень жаждет празднования победы непременно со мной. Так вынужден вас покинуть, хорошего вечера, — Шарль ретиво уносит ноги прочь: он безумно успевает устать.
Скоро он сможет свободно выдохнуть наедине с Максом. Совсем скоро. Правда, как подозревает Шарль, вначале придется вынести разочарование Макса в собственной сборной...
***
— Ты реально сказал, что я «невероятен» и что «Франции со мной очень повезло»? — ошарашенно ворочает губами Шарль.
— Ну, да, и в чем я не прав? Ты оформил дубль и в принципе был великолепен, — Макс легко пожимает плечами, откидываясь на заправленную постель.
— Спасибо, конечно, но по-моему это слишком... откровенно для мира.
— Боже, Шарль, успокойся. Тебе напомнить, что ты сказал? Что-то типа «тяжело играть особенно против Макса».
— Я не так сказал! — моментально вспыхивает Шарль, но тут же тушуется — он сказал практически так.
— Всё-всё успокойся и иди сюда, полуфиналист чертов, — усмехается Макс и, не дожидаясь, тянет всё ещё взвинченного Шарля на кровать.
У Шарля впереди полуфинал, он верит в себя и в команду, но глобально — кубок Чемпионата мира не то, что нужно для счастья. Для счастья ему хватает всего пару вещей: Макс, футбол и дом. Именно в таком порядке и никак иначе.
Шарль с детства горел футболом, но оказалось, что в мире есть нечто более важное.