голоса запретных стен

Запретные Земли кричали, надрывались, воевали, взывали к небесам – только с небес некому было их поддержать.

Запретные Земли требовали свободы, поджигали свою зависимость и горели в ней, ища совершенно противоположного, но не находя.

Запретные Земли крушили все на своем пути, лишь бы обрести спокойствие, но пока свои творения видели лишь сами, не находили никого, кто мог бы ими восхититься, ужаснуться, впечатлиться, прикоснуться – пока только поддерживали огонь друг в друге, чтобы не угаснуть в самом начале или, еще хуже, за пару шагов до самого конца.

Оливер впервые здесь. То есть, нет, на Запретных Землях он бывал не раз, но лишь в тех их углах, где всегда есть люди, где крутятся толпы чистокровных, прячущих свои лица под масками, там где ходят все. Но никогда не бывал там, где начинаются настоящие Запретные Земли – там, где низшие строят себе укрытия из подручных материалов, лишь бы согреться хоть как-то, там, где пахнет свежей кровью, где можно вполне найти труп чей-то, и ведь никто не хватится, не задумается, кем это тело раньше было и чем заслужило такую судьбу. Никому нет дела – ведь если тело еще теплое, то есть шанс попасть под раздачу, а если холодное, так какая разница, кем и чем оно было при жизни?

Оливер храбрился, но здесь было по-настоящему страшно. Страшно от каждого взгляда, словно все прохожие видели сквозь капюшон цвет его волос и думали лишь о том, как бы напасть со спины, обчистить карманы да горло вскрыть. Его тревожность ощущалась, словно витала вокруг него тусклым облаком – совсем немного спокойствия добавлял лишь пистолет за пазухой и Джером, идущий впереди уверенно.

Джером здесь явно не впервые. Быть может, Оливеру жаль – жизнь свою проводить в таких местах было тем, чего он не пожелал бы даже тупому Маккинзи, чего не пожелал бы ни одному врагу, да только душ здесь было в сотни больше, чем в Центральном районе – людям не везло чаще, чем везло, и это совсем немного подкашивало мысли.

Неужто те, кого всего лишь удача не наделила темной материей, должны быть обречены на такую судьбу навсегда? Ни сбежать, ни укрыться, ни найти себе место получше – единственное, на что можно надеяться, это на быструю и безболезненную смерть, жаль только, что и это редкостью было.

Оливер сам захотел. Сам захотел увидеть все, что было здесь, все, что скрывалось от глаз чистокровных, даже от тех, кто находил в себе смелость наведаться на Запретные Земли. Впрочем, и скрывать было не надо – заходить сюда все боятся. Быть может потому что знают, что здесь – истинная концентрация боли, страданий, бессильной злости на себя, мир, судьбу, и пустоты.

Действительно, кто в здравом уме захочет смотреть на то, как живут низшие слои общества? Кто в здравом уме будет о них думать?

Оливер думал, что все это блядская несправедливость.

Джером думал, что Оливер дурак. Сам заявился, сам докопался, сам потребовал сводить его по низменным местам – жаль сам и не сходил, раз самостоятельный такой. Разве у Джерома на лбу висела табличка «устраиваю экскурсии по Запретным Землям быстро и недорого, обращайтесь»? Сколько бы он не пытался смотреть в зеркало, такой у себя не нашел – однако Оливер отчего-то хотел сходить именно с ним, а не, например, со Скэриэлом. Ну конечно, Скэриэл же занят. Может только приказать согласиться и втереться в доверие – вроде и между делом ляпнуто, а вроде и ослушаться невозможно. Приказ.

— Нам далеко еще идти? — Оливер спрашивает осторожно, из-за плеча Джерома выглядывая. Он лишь смотрел по сторонам, не смотрел вперед, и сжимал крепко ладонь чужую, не желая оторваться и потеряться. — Ты говорил, что ведешь в какое-то конкретное место, но мы тут, кажется, уже третий раз проходим.

Джером едва подавляет вздох – впрочем, нет, не подавляет. Кому это нужно? Чтобы не задеть бедного чистокровного мальчика?

— Недалеко. Немного потерпи.

Кратко и лаконично – Оливер примолкает, ища отличные черты в улицах вокруг, но не находит все же и только крепче к Джерому жмется. Быть может, правда стоило бы Скэриэла взять – Скэриэл роднее, веселее, общительнее, но с Джеромом почему-то казалось, что поход будет безопаснее.

А еще Оливеру совсем немного хотелось проводить с Джеромом больше времени. Даже если по ерунде. Но он об этом молчал. Только тайно заглядывался.

Темнее становится – в лес заходят, где людей становится меньше. Лишь откуда-то издалека доносится запах костра – Джером ведет носом, принюхиваясь, и хмурит брови, не шибко довольный тем, что здесь костры жгут, да только вряд ли хоть кто-то должной властью мог обладать, чтобы остановить тех, кто делает это.

Тем более кому, как не ему, знать, что такое въедающийся в кости холод. Каково это – когда дрожь пробирает тело настолько, что невозможно дышать, когда мозги превращаются в один большой кусок льда, когда не хочется даже жить, только годы этой бессмысленной жизни обменять на хотя бы какой-то источник тепла, пусть даже это будет горящий дом. Пусть.

Вдалеке виднеется река. Джером сворачивает от нее – в сторону, немного в сторону, вдоль, пока не начинает виднеться серый камень заброшенных развалин.

Это то, что он искал.

То, что когда-то было зданием – а может зданиями? – сейчас поедено временем беспощадно. Обломки камня хрустят под ногами, вбиваются в землю и врастают в нее, оставаясь там навсегда, само здание словно покачивается на ветру – Оливер смотрит на него с опаской, будто оно и правда свалиться может, но Джером подходит без страха, значит можно доверять. А может он просто смертник – но так или иначе, их ладони крепко сцеплены и Оливеру остается лишь идти следом.

Разрушенное здание сохранило стену – одну, в относительном порядке, с отломанными кое-где краями, но вполне себе даже цивильную. Точно стойкую – и на ней Запретные Земли хранили свое стремление освободиться.

Стена расписана во все цвета – баллончиками, маркерами, мелками, всем, кажется, на что только способна человеческая рука. Джером встает пред ней – на Оливера оглядывается, мол, не прячься же, смотри, и сам свой взор поднимает, щурясь от редко пробивающихся сквозь деревья лучей света.

«Октавия будет похоронена в своей крови»

«Ромус будет выжжен дотла»

«Чистокровки сдохнут, сдохнут в адских мучениях от моего ножа»

Глаза Оливера бегают по строкам. С интересом, страхом, восхищением и возмущением. Ладонь сжимает крепче – не осознавая, даже, кажется, не вспоминая о том, что его привел, но Джером оказывается позорно не против.

— Это голоса всех Запретных Земель, — негромко говорит Джером, оглядывая взглядом стену всю. — Наши голоса, пусть нас никто и не услышит.

«Чистокровные сводят этот мир с ума, но мы должны спасти его, как то велел Всевышний»

«Спасите наших любимых»

«Спасите нашу свободу»

Джером стоял на месте. Он был здесь сотни раз. Не было в его душе того огня революции, который преследовал Запретные Земли беспрестанно, не было желания убивать, душить, сворачивать шеи, кости ломать. Было желание спокойствия – уехать в другую страну возможно, найти себе тихое место, спокойную работу, плыть по жизни дальше. Пусть даже эта жизнь вовсе не обещала быть богатой, пусть шиковать бы не пришлось – он смог бы жить спокойно, тихо, мирно, забыв к чертям все революции, переполохи, Скэриэла.

Да только кто ж его отпустит.

Оливер же шагнул вперед. Коснулся стены осторожно, словно она могла обрушиться от одного лишь его прикосновения, застыл, прислушиваясь – быть может, голоса воинствующих правда были слышны, но лишь избранным, лишь тем, кто готов был услышать их. Готов ли Оливер?

Вероятно, нет. Остается лишь надписи читать и медленно думать, насколько этот мир горит.

— Ты часто здесь бываешь?

Джером молчит пару мгновений, взглядом за Оливером следя, что медленно шагает вдоль стены, рассматривая голоса, и головой качает медленно.

— Нечасто. Раньше бывало. Ребенком был, было интересно. Но здесь всегда холодно. Поэтому задерживаться сложно.

Он в куртку кутается – Оливер видит, но его собственный плащ вряд ли бы исправил ситуацию, если бы он отдал его Джерому. Да и опасно было бы, блуждать местами такими без него чистокровному.

Но на мгновение захотелось.

— И что... вообще все это значит? Почему мы именно здесь? Я думал, ты отведешь меня в какое-нибудь темное место, где полукровки и низшие будут смотреть на нас зверьками и может быть прирезать попытаются...

— Адреналина тебе мало? — обрывает грубовато, брови хмурит, но, натыкаясь на олений мягкий взгляд, смягчается безвольно. — Не хватало мне еще твой труп оттуда на руках выносить. Скажут, что это я натворил, и что мне дальше делать? Нет. Здесь...

Джером медлит, но шагает ближе. Высматривает что-то тщательно и брови задумчиво хмурит, почти касается чего-то рукой, но отдергивает, словно не решается показать. Оливер смотрит туда – где-то внизу, на уровне детских глаз, такой же детской рукой выведена кривоватая надпись.

«Я хочу иметь настоящий дом»

Джером молчит. Отворачивается вовсе, делает пару спешных шагов в сторону, засунув руки в карманы, и Оливеру остается только последовать за ним. В последний раз туда оглянувшись, ему кажется, что он видит призрака – маленького мальчика с темными, встрепанными волосами, который ежится от холода и, приподнимаясь на носочки, чтобы быть ближе к остальным, черным маркером, найденным на земле, выводит дрожащие буквы.

Настоящий дом.

— Бедняками уже никого не удивишь, — внезапно продолжает, заставляя Оливера оглянуться на него. Призрак маленького мальчика растворяется мгновенно и остается лишь его потерянный взгляд – взгляд чертовски взрослый для того, кто еще не должен был повзрослеть. — Тягостной жизнью низших – тем более. Но здесь совсем другое. Здесь – отчаянный крик о помощи тех, кто просто хочет свободы и покоя. Равноправия. Быть человеком, а не отбросом общества. Иметь свой дом, свою работу, не бояться за свою жизнь. Здесь ведь каждый сам за себя, случись что-то – не выкарабкаешься, потому что руку помощи никто и не подаст. Тонешь сам – тони молча, не мешай другим. Это не просто надписи, это голоса всех тех, кто приходил сюда. Быть может, будь ты здешним, услышал бы, как они кричат. Не люди, стены. Точнее, отголоски людей здесь. Вы, чистокровные, никогда почти не думаете о том, каково это, жить здесь. Может думаете, но никогда не вдумываетесь. Может и не стоит вас винить, вы ведь и не знаете, что происходит здесь, да только в этом и проблема. Не знаете и не хотите знать. Все, даже те, кто таскается по Запретным Землям ради приключений и выпивки, и те, кто якобы ратует за права нечистокровных.

Оливер слушал молча, завороженно словно, слушал, глядя на Джерома снизу вверх, и понимал – вот настоящий низший. Вовсе не в дерьмовом смысле слова, а тот, кто прожил всю свою сознательную жизнь в этом аду, кто мучался и маялся в глубине души своей, кто истинно горит своей свободой, да только что он может сделать?

И остальные все такие. Тысячи, миллионы людей – таких же людей, как и все те, кто в Центральном районе живет, точно таких же людей – блуждают по темноте и о том, что где-то там есть свет свободы, знают лишь понаслышке, словно из баек и мифов своих дальних предков. Горят своей мечтой выйти к этому свету, найти его, ощутить, да только старания все идут чертовым прахом.

Нет смысла. Ничто их не ждет впереди. Разве что только их дальних потомков. Да только они все равно продолжают сражаться, продолжают вести свою войну, безнадежную, но пылающую, жаркую.

— Люди не могут ничего сделать, кроме как идти на верную смерть, и им остается только кричать. Каждый, кто теряет надежду когда-нибудь, приходит сюда и здесь понимает, что вовсе не один. Не только он борется. Не только он получает шрамы. Нас много, мы все хотим одного и того же. А если Запретные Земли сплотятся – станут непобедимым войском. Им просто нужно время. А пока это время тянется – эти голоса зажигают огонь в каждом, в ком он успел начать затухать.

Джером говорит спокойно и ровно, но в глубине его глаз Оливер видит именно то, о чем он говорит. Именно то пламя свободы, которым горела душа, именно то стремление победить – не просто убить всех и вся, а выбить свои права, утолить свои стремления и быть наравне.

Джером говорит спокойно и ровно, но на деле пылает, словно лесной пожар.

Оливер теряется в этом огне – тянется к нему, словно завороженный, словно глупая бабочка, летящая туда, где ей крылья опалят, шагает ближе и слушает, почти загорается, горит.

— Но почему тогда вы не сплочаетесь? — тихое совсем, не желая перебивать. Джером хмыкает лишь, качая головой.

— Попробуй сплотить тех, кому с детства в голову вдолбили, что заботиться надо в первую очередь о себе. Если не вообще только о себе. Знаю, звучит противоречиво, да только собрать послушные войска не способны порой даже самые могущественные императоры, так что делать Запретным Землям, а?

Замолкает. Выдыхает, словно только сейчас осознавая, сколько всего наговорил – быть может, за его желанием просто сбежать и вправду кроется что-то боевое, что-то, что заставит его идти вперед вместе со всеми, идти рядом со Скэриэлом и не бросать его никогда, вовсе не из-за несуществующей клятвы на крови или ебаных чувств.

Зато, кажется, Оливер в полной мере утолил свое любопытство, которым руководствовался, когда тащился сюда через все Запретные Земли. Видно по горящим глазам – Джером наблюдает за тем, как он находит на земле какой-то камень, похожий на мел, взвешивает его в руке, а после на стене появляется еще одна надпись.

«За свободную Октавию»