goin' to hell.
— Ты… — только и смогла выдохнуть Джинни, её сознание отказывалось складывать чудовищный паззл.
— Повторюсь, дорогая, это было отвратительно, — Эван начал мерно расхаживать по тесной камере, — Мне было мерзко чувствовать тебя, находиться рядом с тобой. Хотя… — он сделал театральную паузу, — нет, в моменте было неплохо. Но это всего лишь инстинкты. Не более. Ты хотя бы чистокровная, пусть и чёртова предательница крови.
Он остановился, посмотрел на Джинни, и в его глазах на мгновение мелькнула тень той самой, странной и страшной улыбки, что она видела тогда в кабинете.
— Не так гадко марать свой член, как с грязнокровкой. Большинство здешних путан имеют грязную кровь, я бы не взялся иметь с ними дело. Но, признаюсь честно, когда-то и я пачкался о такой сброд, — губы мужчины искривились в гримасе брезгливого воспоминания, — С грязнокровной мамашей твоего... мёртвого героя.
Розье снова прыснул тем же беззвучным, леденящим душу смешком, глядя, как с каждой его фразой из глаз Джиневры уходит последний проблеск жизни, оставляя лишь пустоту.
Потом он продолжил говорить:
—Как так вышло? Я был юн. Слишком глуп. И я колебался в выборах. Мой отец был безумцем — так я думал тогда. А эта грязнокровка… пыталась наставить меня на "путь истинный". Набитая дура, — голос Эвана был ровным, но свет от "Люмоса" выхватил из тьмы его руку и Джинни заметила, что он сжимал палочку так сильно, что костяшки побелели как у мертвеца.
В душном, пропахшем сыростью и старыми следами крови помещении Уизли вдруг почувствовала, как её пронзает до костей совсем неестественный холод. Он исходил не от стен, а изнутри её самой. Она инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь скрыть неконтролируемую дрожь, сотрясавшую тело. Из глаз, широко распахнутых от осознания, хлынули слёзы — тяжёлые, беззвучные, словно вытекающая жизнь. Символ полной, абсолютной безысходности.
— Волдеморт изгонит меня… — звук, сорвавшийся изо рта Джинни, был влажным, слезливым хрипом, последним лепетом того, кто еще цепляется за призраки надежды.
В этот момент Эван замер. Он стоял к ней спиной, неподвижный. Прошло несколько томительных секунд, и он резко, с нечеловеческой ловкостью развернулся. Два шага — и Розье снова склонился перед ней на одно колено. Его палец, холодный и твердый, впился ей под подбородок, безжалостно приподнимая залитое слезами лицо, заставляя смотреть на него.
— Тшш… Джинни, Джинни… — он то ли шипел, то ли шептал. Разгадать эмоции этого человека было сложно, практически невозможно. — Знаешь, зачем я всё это тебе рассказал? У меня есть задание. Очень ответственное задание, — тон стал заговорщицким, интимным, будто он делился большой тайной, предназначенной лишь для них двоих.
Но затем голос захрипел, словно горло его наполнилось горячей кровью.
— Никто бы никогда не узнал о моей связи с кормящей червей грязнокровкой Эванс. Ох, простите… Поттер, — он лукаво ухмыльнулся, и в этой ухмылке было слишком много жестокости, — И… на самом деле, никто и не узнает.
Джинни, в приступе отчаянной, животной мольбы, инстинктивно вытянула шею навстречу его ладони, вжимаясь в нее подбородком, ища в этом болезненном прикосновении хоть какую-то опору, хоть намек на сосатрадание.
— Я не скажу… Я никому не скажу! — захлебнулась она, её слова потонули в рыданиях и хрипе, превратившись в нечленораздельную, унизительную мольбу.
Эван снова перешел на тот же сладкий, таинственный шепот:
— Коне-е-ечно…
Он резко сменил руку. Там, где был его палец, теперь уперлось в ее подбородок холодное, отполированное древко волшебной палочки.
— Конечно, не скажешь, дорогая.
Джинни сглотнула. В ее глазах мелькнуло запоздалое, страшное понимание. Она зажмурилась, вжимая голову в плечи, до появления белых пятен в глазах, пытаясь исчезнуть, раствориться во тьме камеры.
Секунда. И Эван отдёрнул палочку от ее лица.
Он не произнес заклинание громко. Он его выдохнул. Всего одно слово, тихое и чёткое, разрезающее воздух, как лезвие.
— Авада Кедавра.
Комнату, не расширяясь, а просто замещая собой, залил ослепительный, ядовито-зелёный свет. Он родился прямо в сантиметре от лица Джинеры, вырвавшись из кончика палочки и мгновенно вобрав всю её в себя. Она не услышала заклинания. Она не успела увидеть свет. Её подбородок, лишенный опоры, грубо стукнулся о каменный пол, разбиваясь в кровь.
Но он, Эван Розье, стоя над ней, видел всё. Он видел, как из еще трепещущего тела тонкими, серебристыми нитями вырвалось и растворилось нечто последнее — сияющие остатки души.
Сплюнув на окровавленный пол рядом с бездыханным телом, с отвращением не к ней, а к самому воспоминанию о мимолетной слабости, Эван брезгливо вытер рот тыльной стороной ладони. Он затушил "Люмос". Тьма сомкнулась над его жертвой, поглотив её окончательно.
И ушёл прочь, не оглядываясь, оставив за собой лишь густую, давящую тишину.