гниль

раньше я часто закрывал глаза и видел картину столь ужасную, какой я за всю жизнь нигде не наблюдал. эта картина всегда имела одинаковую структуру, но разные формы, цвета. она также имела запах. специфический зловонный запах. запах гнили. запах разложения. я придавал своему воображению большое значение. я делал его реальным, не оставляя бессмысленным обрывком. и он прогрессировал. тяжело было сказать проникал ли он внутрь или исходил изнутри. сначала это было лишь ночное видение, преследующее меня во сне, заставляющее просыпаться в холодном поту, с колотящимся сердцем и омерзительным послевкусием во рту. но со временем, словно я сам открыл врата в нечто иное, картина начала просачиваться в мои бодрствующие часы. мелкие, еле уловимые вспышки распада на периферии зрения. едва различимый привкус гнили на языке, когда я пил утренний кофе. я отмахивался, списывая это на усталость, на стресс, на чрезмерную чувствительность. но мой разум знал правду. мое воображение, которому я дал такую безграничную власть, теперь требовало полного контроля. запах. он стал самым страшным. сначала это был лишь фантом, который я чувствовал только тогда, когда воспоминание о картине было особенно ярким. но потом он стал осязаемым. стойким. он преследовал меня повсюду. я мог находиться в чистой, проветренной комнате, и вдруг тонкий шлейф мертвечины наполнял воздух, сжимал горло, вызывал тошноту. я бросался к окну, открывал его настежь, но свежий воздух лишь смешивался с этим невидимым ядом, делая его еще более отвратительным. я стирал одежду по несколько раз в день, принимал душ до скрежета кожи, использовал тонны освежителей воздуха. все тщетно. запах был не снаружи. он был со мной. вскоре близкие начали замечать. ты в порядке? ты выглядишь бледным, — говорили они. или: что это за странный запах? ты что-то забыл в холодильнике? я пытался отрицать, притворяться, что все в порядке, но их взгляды, полные отвращения, говорили сами за себя. они не видели картины. они не чувствовали запаха так, как чувствовал я. они ощущали лишь его отголоски, исходящие, как я теперь понимал, от меня самого. мои глаза, наверное, уже отражали то, что я видел. моя кожа, должно быть, источала тот смрад, что я ощущал. граница между внутренним миром и внешней реальностью окончательно стерлась. картина больше не приходила ко мне, когда я закрывал глаза. она была со мной. открытые глаза лишь делали ее яснее. мой дом, мои вещи, даже мое собственное отражение в зеркале начали приобретать те самые размытые, гниющие формы и цвета, что я видел во сне. кофе стал иметь металлический привкус распада. ткань на одежде ощущалась слизистой и влажной. мой слух улавливал еле слышное, влажное потрескивание — звук распада, который стал частью моего восприятия мира. я перестал выходить на улицу. зачем? чтобы не нести этот ужас в мир? или чтобы не видеть, как мир вокруг меня гниет точно так же, как гнию я? у меня не осталось сил бороться. тот самый разум, что когда-то породил это, теперь сдался, капитулировал перед собственным творением. он больше не терзал меня сомнениями; он просто был свидетелем собственного распада. последнее, что я помню, это невыносимое, всепоглощающее желание слиться с этим запахом, с этой картиной. перестать сопротивляться. перестать быть отдельным от того, что стало моей реальностью. запах гнили теперь был моим воздухом. цвета разложения — моими стенами. и я наконец нашел свой покой. я не видел больше картину. я был ею. и это было мое последнее, окончательное успокоение. это был мой конец.